Мой отец быстро отходит: он знает, что времени на фотографии ему отведено немного. Я изо всех сил стараюсь оставаться невозмутимой и не обращать на него внимания, хотя он пошутил, а я рассмеялась. Мне даже приходит мысль, что я должна его наказать – правда, не знаю, за что. Я выдыхаю, когда мой отец исчезает, а на смену ему вновь приходит моя официальная семья, люди с именами, не все из которых им принадлежат. Но моя мать спокойна, а значит, мне тоже нечего волноваться. Мое счастье определяется и будет определяться всегда счастьем моей матери.
Я помню еще одну деталь, которой не помнит больше никто, потому что нам остается лишь то, что запечатлено на фотографиях. После церемонии, в ресторане, когда никто на меня не смотрит, потому что уже поздно и взрослые заняты выпивкой и сигарами, я сбегаю в туалет. Я наконец одна, больше не нужно благодарить за подарки и раздавать гостям пакетики орехов в глазури и нелепые открытки в память о моем первом причастии. Я закрываю глаза ладонями и чувствую, как подступают эти пульсирующие шарики, которые не парят в воздухе и не прилипают ни к какому космическому стеклу: сила тяжести заставляет их скатываться по щекам, они заливают вышитый воротник крахмального белого платья, купленного матерью в El Corte Inglés.
А больше из того дня я ничего не помню.
Один вопрос, требовательный, болезненный, неизбежный, иногда застает меня врасплох, когда я почти уже уснула. Как, не зная, что такое семья – она была, а потом исчезла, и память живущих украла ее у меня, – как могу я завести свою собственную семью?
Барселона времен моего детства и юности была серо-коричневая. Город в приглушенных тонах, без блеска, но по крайней мере он был настоящим. Я не помню зелени парков, а только пруды с мутно- коричневой водой и уток, фланирующих по газонам с коричневыми проплешинами. Грязная трава, неотреставрированные фасады зданий. Промышленная доолимпийская Барселона. А потом наступило будущее, бешеные годы, когда она изо всех сил старалась соответствовать собственным ожиданиям. В этом будущем был Олимпийский городок, Гамбринус[38] Хавьера Марискаля, дримтим[39], башня Мапфре[40] и рыбина Фрэнка Гери перед любимыми моим отцом галереями Sogo, но еще в 1994-м сгорел театр Лисеу, и мой дедушка заплакал, увидев обломки этого здания, по его словам, символа эпохи, хоть я тогда и не поняла, что он имеет в виду.
Та Барселона, пускай и серо-коричневая, была для меня центром мира – но моим любимым местом была Пинеда-де-Мар, приморская деревушка в Маресме, где в одном из кемпингов держали трейлер мои дядя с тетей.
Пинеда не была серо-коричневой. Она была зелено- голубая, как вода в бассейне кемпинга, имевшем форму почки. Тем летом мы танцевали под
Тем же летом моя кузина подружилась с бельгийцем, а я сломала мизинец на ноге, пытаясь изобразить Майкла Джексона в «Триллере», одном из любимых клипов моего отца. Палец мой так никогда и не вернулся в норму: он остался мертвым, прилип к соседнему и до сих пор кажется, что это один палец.
А еще тем летом выяснилось, что мой отец великолепно рисует. Он нарисовал ручкой Bic портрет моего дяди – теперь этот портрет висит в гостиной дома на Ронда-де-Сант-Пере. Если б не тот рисунок, я бы так никогда и не узнала об этом скрытом таланте моего отца.
Но самое яркое мое воспоминание о том лете не связано ни с портретом, ни с бассейном, ни с зеленью, ни с пением цикад во время сиесты, ни со сломанным пальцем, ни с бельгийцем и
Мои дядя с тетей, Ирене и мой отец с Кларой возвращались в Барселону, а моя официальная семья забирала меня на заправке в Сант-Поль: следующую часть каникул я должна была провести с ними. Мне нужно было сделать очень простую вещь: пересесть из одной машины в другую, но я не могла пошевелиться и осталась сидеть одна в машине дяди с тетей. Снаружи моя мать обнимала их с Ирене: она не видела их несколько лет. В машинах остались только мы с Кларой. Я не знала, как быть. За какую команду играть? Если я на прощание обниму отца, моя мать рассердится? Я не могла вылезти из машины, пока она не пришла за мной. Я не могла рассказать ей о своей тактике с двумя отцами,
Остаток пути – уже со своей официальной семьей – я не могла побороть тревогу. Мать спросила, хорошо ли я провела время, но мне не хотелось говорить ей, что да. Я пожала плечами.