Сейчас мне кажется, что в какой-то момент я добровольно превратилась в главного героя рассказа Урсулы Ле Гуин «Уходящие из Омеласа». Рассказ этот отталкивается от текста Уильяма Джеймса; в нем счастье целой деревни, Омеласа, построено на несчастье одного ребенка, запертого в каморке в подвале. Имеем ли мы право на счастье, можем ли и дальше быть счастливыми, зная о существовании этого ребенка?
– Как я была рада увидеть Луису и Чарли, – сказала моя мать (у дяди с тетей всегда были имена). – Это самое обидное в разводе, они мне были как брат с сестрой.
Я уже слышала такую фразу раньше. Это было единственное, что моя мать когда-либо говорила о боли от утраченной части жизни.
У взрослых была своя жизнь и привычки, свои версии этой истории, свои якоря и алиби. А у меня нет.
Художника и психопата роднит способность связывать противоположные вещи. Лючия Джойс, дочь Джеймса Джойса, была балериной и страдала сильнейшим расстройством психики. Отец показал ее Карлу Юнгу, знаменитому цюрихскому психиатру двадцатых годов, надеясь, что тот поможет ей выбраться из трясины, в которой она увязла. Джойс, как и любой другой отец, надеялся на благоприятный вердикт: «Она гений», но надежды его не сбылись или сбылись, но лишь отчасти. Сравнивая ее с отцом, истинным гением, хоть и хрупким и склонным к нарциссизму, доктор обнаружил между ними не только много общего, но и одно важное различие. Он сказал: «Там, где вы плывете, она идет ко дну». Джойса держало на плаву искусство.
Между психозом и искусством – один нетвердый шаг, шаг назад.
Я не была ни творцом, ни психопаткой. По крайней мере, не на сто процентов. Несколько лет я существовала где-то на грани, и, возвращаясь мыслями в те годы, я вспоминаю границы разума, будто классики, начерченные мелом на асфальте: стоило споткнуться, потерять равновесие, упасть – и они стерлись бы, подошва кроссовки Victoria покончила бы с границами клетки номер три.
Хоть у моей матери и не было диплома экономиста (как сама она говорила, «чтоб работать в бюро, он не нужен»), в некоторых компаниях и ситуациях она называла себя экономистом. Нас с братом это нервировало, во-первых, потому что мы знали, что это неправда, а во-вторых, потому что она еле-еле окончила первый курс. Но она предъявляла этот аргумент, «я экономист», когда нужно было продемонстрировать свою власть. «Мне и без диплома все отлично удавалось, ну и зачем тогда было тратить на него время?» – говорила она, предвосхищая вопросы о последствиях своих решений, словно бы очень ими довольная.
Она работала в архитектурном бюро, занималась там финансовой отчетностью, и однажды, когда в моей школе на родительском собрании ее спросили, архитектор ли она, ответила: «Почти», а поймав мой изумленный взгляд, сказала: «В конце-то концов, я ведь совсем недурно рисую, правда?»
Со временем некоторые эпизоды ее работы в бюро стали притчей во языцех, но больше всего нам запала в душу ее коллега Карменсита, будто вырезанная из глянцевого журнала. Мы обожали расспрашивать мать о ней и больше всего любили истории, основанные на реальных событиях.
А еще я часто расспрашивала ее о друзьях юности – тех времен, когда меня еще не было на свете.
Что же касается Томаса, у нас был негласный уговор молчать об аварии, но можно было упоминать некоторые эпизоды из их с матерью жизни – как у них кончился бензин и им пришлось идти пешком десять километров или как они впервые пошли вместе на свадьбу и он отравился испорченной каракатицей.
Моя мать бросила работу, когда мне было восемь, и всегда с нежностью вспоминала этот жизненный период, особенно некоторые эпизоды, связанные с Карменситой, которую она описывала мне как женщину невероятно умную, остроумную и значительную. Из этих историй следовало, что на моей матери с Карменситой держалось все бюро, хоть это и вызывало у меня некоторые сомнения. Я представляла их себе как на афише фильма «Тельма и Луиза», который только-только вышел и который мне не разрешили посмотреть: моя мать была рыжей, а Карменсита – блондинкой.
Обе много ездили, и моя мать в подробностях рассказывала мне о командировках в Лондон и Милан. Я хотела, когда вырасту, быть похожей на них с Карменситой.
Я умоляла мать познакомить меня с Карменситой; та переехала в Валенсию, и они давным-давно не виделись. Моя мать реагировала уклончиво, и поначалу я никак не могла понять почему. В конце концов мы условились встретиться в парке Сьюдадела. Мы с матерью тщательнейшим образом привели себя в порядок, как будто стараясь соответствовать их жизни десятилетней давности, и уселись на скамейку ждать Карменситу. Мы обе нервничали. Мимо проходило множество женщин, но никто из них не подходил под описание. Наконец одна из них подошла к нам и поздоровалась. Это не может быть она, – сказала я себе. Я ждала совсем другую женщину, ту, которую сама себе придумала. И моя мать тоже – ту, которую она запомнила когда-то. В ее взгляде сквозило разочарование.