Я одеваюсь в черное, ношу спортивные топы, которые делают меня похожей на мальчика. Я не хочу, чтобы у меня росла грудь, не хочу никаких месячных и потому в течение многих лет скрываю, что они у меня уже начались, так что, думаю, окружающие полагают, что у меня какое-то странное гормональное расстройство. Я хочу быть парнем, стригусь совсем коротко, в том числе для того, чтобы скорей избавиться от отвратительного рыжего оттенка. Подозреваю, что больше всего, даже больше, чем похудеть, или быть парнем, или блондинкой, я хочу исчезнуть. Но я уже выучила урок: лучше говорить, что ты толстая, чем кое-что другое, что даже произносить страшно.
В двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать я изо всех сил стараюсь не переступить черту, не утонуть, не превратиться в Лючию Джойс. И мне это удается. Я выдумываю себе новую личность и новое имя, Аманда, та, что будет любима, но иногда мне кажется, что одержимость именами уже прошла и что это лишь бессмысленные подпорки, которые только сбивают с толку. Астронавты перестали меня интересовать, они больше не были мне нужны, потому что семья из тайны вдруг превратилась в бремя, в яму, куда можно было скидывать всю вину и ответственность.
Я постоянно слушаю две песни,
Моя юность – время контрастов. Но главное, что я помню из того периода, это желание не выделяться, быть как все. Совершенно нормальное для подростка, в моем случае оно было связано с многолетней привычкой к притворству: многочисленные изображения нормальных семей, запрет есть волосы, попытки не переходить за черту или по крайней мере никому об этом не рассказывать.
Я не милая, не приятная в общении. Я резкая, вздорная, но до ужаса ранимая, как, подозреваю, все резкие и вздорные люди. В семнадцать лет я отправляюсь в летний лагерь в Ирландии учить английский и там влюбляюсь во француза годом старше меня по имени Дидье. Я, резкая и нелюдимая, не рассказываю ему о своих чувствах, но накануне моего отъезда мы обнимаемся и долго стоим так – или мне кажется, что долго, и что-то внутри меня сжимается, я вдруг начинаю рыдать. Чуть под землю не провалившись от стыда, я убегаю прочь. Не могу же я сказать ему, что меня в жизни никто не обнимал и я просто не знаю, что делать. Конечно, я видела это в кино, но не знаю, куда девать руки, нужно ли застыть или постепенно опускать их вдоль его спины. Я не могу ему этого сказать, потому что никогда в жизни мне не было так стыдно за себя, как в тот момент. Моя стратегия имитации провалилась: мне не хватает данных, а главное – собственного опыта.
Я больше никогда не увижу Дидье, но он помог мне, открыл мне дверь. В этом что-то есть, говорю я себе, что-то, что правда способно спасти меня, и это не выдуманные молитвы.
Это не любовь. Любовь ни от чего не спасает.
Это не любовь. Это нечто на нее похожее. Нежность.
В восемнадцать я больше не вздорная и не резкая. Я учусь в выпускном классе и уже открыла для себя алкоголь: я знаю, что, если выпить достаточно, он поможет мне стать другим человеком. Я постепенно отказываюсь от имени Аманда, устав от этой игры. Иногда, хоть это и не всегда выходит ловко, я могу обнять кого-то или поцеловать, но не больше: мужчины еще долго будут пугать меня, годы, а может, всю жизнь, и я так и не смогу понять почему. Даже не знаю, верное ли это слово, пугать: скорее, они будут вызывать у меня тревогу, граничащую с отвращением.
Отсутствие отцовской фигуры может повлечь за собой весьма далеко идущие выводы. Как и неприкаянное детство, отсутствие своего места в жизни, детство, в котором все окружающие – полноправные действующие лица, а я – лишь следствие их решений. Наверняка возникнет множество теорий, но ни одна из них меня не убедит.
В восемнадцать я попадаю в аварию на скутере, дважды переворачиваюсь в воздухе, а потом ударяюсь бедром о землю, и трещина раскалывает его на две части. И вот уже во второй раз в темноте, перед крепко сжатыми веками, молниеносно проносится вся моя жизнь. Я пришла в себя в больнице, рядом сидела моя мать. Меня до сих пор глубоко трогает воспоминание о ее выражении лица и о том, как дрогнул ее голос, когда она произнесла мое имя. Тон ее походил на тот, которым много лет спустя, в другой больнице, моя бабушка произнесет ее собственное имя, Клара. Тон этот передается из поколения в поколение, невидимой нитью связывает нас друг с другом, даже в том, на что мы оказываемся не способны. Наследство, скрытое даже от нас самих.