Врач говорит мне, что я чудом спаслась, что мне ужасно повезло, потому что поначалу им показалось, что травмирован костный мозг. Я рассказываю ему, молодому мужчине, стоящему в изножье кровати, что, хоть я и понимаю, что это общее место, в эти секунды вся жизнь пронеслась у меня перед глазами, а он любезно отвечает, что так часто бывает с теми, кто возвращается к жизни, пережив смертельную опасность. Мне страшно думать, что же такого произошло со мной на лестнице в доме на бульваре Сант-Жоан, если я тогда ощутила то же самое, что и в этот раз, дважды перекувырнувшись в воздухе на барселонской улице Байлен.
Слушая молодого врача, который рассказывает, что мне нужно будет делать в следующие месяцы, я потихоньку диссоциирую и как будто замираю. Я снова вижу перед собой застывшие картинки из своей жизни и на одной из них различаю огонь. Но как бы я ни старалась, к памяти и боли мне ход заказан. Все это происходит где-то снаружи, там, куда мне никогда не попасть. Когда несколько часов спустя в разговоре с матерью я упоминаю эти картины – огонь, опаленная челка, запах жареной курицы, – она быстро исчезает, сказав, что ей нужно в туалет (но туалет есть и у меня в палате).
Свое восемнадцатое лето я провожу в постели, обездвиженная, а моюсь сидя на пластмассовом стуле. И все же, когда подвижность возвращается, что-то во мне меняется. Я чувствую: мне повезло. Я жива.
В сентябре, едва снова научившись ходить, я получаю стипендию и уезжаю учиться за границу. В следующие двенадцать лет возвращаться я буду только на каникулы.
Астронавты, много времени проводящие в невесомости, испытывают серьезные трудности со здоровьем из-за повреждения зрительного нерва. НАСА выяснило это в 2005 году, проверив зрение астронавта по имени Джон Филипс. Специалисты обнаружили, что задняя поверхность его глазных яблок стала более плоской, а зрительный нерв сильно воспален. Поначалу было неясно, с чем это связано, но затем выяснилось, что у Филипса проблемы со спинномозговой жидкостью, которые повлекли за собой необратимую потерю зрения.
Я не знаю, как это бывает у астронавтов: может, все расплывается перед глазами, может, все шире расплывается слепое пятно, а может, после стольких дней в невесомости, их мозг сам решает, что видеть, а что скрыть завесой тьмы.
У астронавтов в космосе меняется форма сердца. Оно теряет мышечную массу, потому что работает менее интенсивно. И я допускаю, что, когда они возвращаются на Землю, некоторые чувства и ощущения сердце не улавливает: они просто-напросто не умещаются. Чувства эти так и остались где-то в космосе. А если так, значит, там, помимо космического мусора и фотографий, брошенных среди лунной пыли, вместе с Золотыми пластинками «Вояджеров» путешествует все то, чего больше не видно, что не влезло в сжавшееся и ослабевшее сердце, а сердце, приземлившись, чувствует, что лишилось чего-то, но не знает, чего именно.
Память спасает нас от смерти. Это так. Наша способность помнить спасает нас или обрекает на страдания. И поэтому люди, пережившие травматический опыт, обнуляют эту зону неокортекса, стирая оттуда воспоминания. Непостижимо, как человек может скрывать что-то от самого себя, будучи одновременно тем, кто скрывает, и тем, от кого скрывают. Мы представляем собственное сознание прозрачным и монолитным, но это иллюзия. Пробелы, пустоты и несовпадения – наша неотъемлемая черта.
Мы часто понимаем, что́ произошло, много лет спустя, иногда это слишком поздно. Правда приходит к нам самыми неожиданными путями, через людей, совершенно не имеющих отношения к произошедшему,
К тому моменту я уже несколько месяцев читала, исследовала и отсматривала документальные проекты. Я столько всего хранила в себе, что не могла начать писать. Если б кто-нибудь тогда спросил меня, как продвигается роман о моей семье, я бы ответила с воодушевлением, что сейчас нахожусь на этапе сбора свидетельств. Состоял он в основном в анализе чужих архивов и погружении в чужие работы: так я пыталась избежать разочарования от того, что никто, кроме дяди с тетей, второстепенных свидетелей моей жизни, не захотел мне помочь.
В моем распоряжении был лишь один снимок моей семьи, и, выйдя за пределы рамки, я могла бы лучше его проанализировать, но вопросы задавала не я, а другие, потому что я была слепа, хоть никогда и не жила в невесомости. А может, и жила, но это была невесомость иного рода.
Вопросы мне задал один человек, прослушав в университете мою лекцию о концепте семейного фотоальбома и его связи с памятью. Это была завершающая лекция курса для аспирантов на кафедре сравнительного литературоведения; иностранный профессор, пригласивший меня, сидел на заднем ряду.
После лекции он проводил меня до выхода, и мы, будто сами того не замечая, пошли куда глаза глядят, а потом он сказал, пойдем на пляж, а я сказала, хорошо.