Я ушла. Уехала на такси в Оспиталь-дель-Мар, как будто ложь, доведенная до конца, хоть немного приближала меня к правде. Доехав, я вспомнила, что у меня нет там никакого друга, что я даже живу далеко оттуда и что таким образом всего лишь сбежала от обозначившейся возможности.
Мне очень жаль, Куки, но эта история заканчивается так же, как все остальные.
В твоей истории девочка, уже превратившаяся в женщину, не может подняться по лестнице, пока за ней не придут. Вот и весь рассказ.
Далеко-далеко, в потайном месте, куда ей или мне не добраться, скрыто начало этой истории, оно ускользает от нас, а если б я его уловила, оно пролило бы свет на все, что случилось потом.
Я поняла: незнакомец подарил мне историю, мою собственную, которая всегда была со мной. Он подарил мне новое начало этой истории.
Моя мать живет в километре с небольшим от моего дома, и с той самой секунды, как я начала писать этот роман, она категорически отказалась вести со мной какие-либо беседы, которые я могла бы использовать в книге, так что на вопрос «А где была твоя мать?» ответить было не так-то просто. Мне было прекрасно известно, где она живет (и жила в последние годы), а вот о том, где были ее мысли, я знала очень мало – и не могла понять, как же мне туда попасть.
Помню давний эпизод, курьез, который, конечно, заинтересовал бы любого психотерапевта. Один друг спросил меня о матери, с которой мы как раз договорились встретиться, и я ответила, что она вот-вот придет. Оказалось, я неверно поняла вопрос, мой собеседник рассмеялся. «Нет, скажи, какая она, вы с ней похожи?» Я несколько секунд подумала, потом уточнила: «Внешне?» – и сразу же ответила, что нет, ни капли, что я копия своего отца.
«А характером?» Я размыто ответила, что, может, разве что манерой двигаться, а вообще – не особенно, хоть она и была моей единственной ролевой моделью, потому что отца у меня не было – это не совсем точно, но довольно близко к правде, и я с годами привыкла так отвечать на вопрос «Где твой отец?».
Бывает, к чему-то важному мы приходим по ошибке, и я вдруг подумала, что благодаря своей оплошности нашла лучшее определение своей матери: она была женщиной, которая вот-вот придет. Ее присутствие можно было предвосхитить. В языке инуитов есть слово, которому нет аналога в испанском:
Я смотрела, как она приближается: миновала улицу Амиго, перешла Травессера-де-Грасия. Это было наше обычное место встреч. Когда работа позволяла, я заходила к ней на обед, но если нам было нужно обсудить что-то конкретное или предстоял серьезный разговор, то мы договаривались вместе пройтись по магазинам.
Хоть это и может показаться странным, важные разговоры проще вести в движении, не глядя друг на друга. В машине, на прогулке. Любую тему можно исчерпать до дна, если обсуждать ее с одним и тем же собеседником, поэтому признак любви – не когда двое могут непрерывно беседовать о чем-то новом, а когда они спокойно слушают и говорят то, что уже было сказано и услышано бесконечное количество раз.
Моя мать никогда не отличалась любовью к импровизации и к праздному времяпрепровождению. С ее точки зрения, отдых непременно должен закрывать какие-то потребности, и «закрывать» здесь следует понимать как «заполнять», как будто люди чем-то занимаются, чтобы зачеркнуть еще один день в календаре, а не чтобы насладиться процессом. Так что с тех пор, как я вернулась в Барселону после двенадцати лет за границей, мы с матерью разговаривали только когда ходили вместе по магазинам, причем буквально: мы ничего не покупали, а лишь переходили из одного магазина в другой, что создавало иллюзию плана, цели.
Я хотела рассказать ей, что задумалась о том, чтобы завести ребенка, а еще я хотела расспросить ее о фотографии, с которой началась эта история.
Точно в условленный час я пришла за ней на перекресток у дома, в котором прожила несколько лет – мы перебрались туда из заколдованного дома, – а в восемнадцать я уехала. Мы зашагали по маршруту, по которому я легко прошла бы с закрытыми глазами.
Мы направлялись к Рамбла-де-Каталунья, рассказывая друг другу, как прошла неделя. На углу с проспектом Диагональ мы зашли в Women’s secret. Немного странно пытаться вести глубокие беседы среди лифчиков и тапочек, но именно так мы всегда и поступали, чтобы среди круговерти слов и вещей на нас меньше давила серьезность темы. Сложно было бы отойти от этой закрепившейся привычки: если б одна из нас сказала другой: «Давай пообедаем вместе, мне нужно с тобой поговорить», другая бы тут же забеспокоилась.