В мои подростковые годы раз в неделю она забирала меня из школы, и мы шли в Chicago Pizza Pie Factory. Гамбургер, луковые кольца в панировке, пицца дипдиш, маленький салат коулслоу, а на десерт – брауни с мороженым. В те времена обед в американском ресторане казался мне верхом роскоши и воплощением космополитизма. Но после моего возвращения в Барселону мы взяли эту привычку бродить по магазинам, хаотично перескакивая с одной темы на другую, и так всегда получается, что стоит подобраться к чему-то важному, как мы оказываемся на пороге магазина и разговор обрывается, одна из нас говорит: «Ладно, давай зайдем, а потом я тебе дорасскажу».
Так исторически сложилось в нашем доме, что, когда происходит нечто важное и непоправимое, сообщает об этом моя мать. В эти роковые моменты в ее тоне, обычно нейтральном, звучат трагические, уничтожающие нотки. «Знаете, у нас тут кое-что случилось», – так она обычно начинает свою речь. Так мы узнали, к примеру, что Сонсолес, наша добрая подруга, попала в аварию и спасти ее не удалось. И что умер мой дедушка.
Из моей матери получилась бы великолепная актриса дубляжа. Разнообразие ее интонаций всегда прекрасно обрамляет новость. Когда я была маленькая, мой отец звонил ей спросить, когда меня забирать, и ее холодный, безразличный тон, будто предназначенный незнакомцу, оставлял после себя ледяное послевкусие. Так она ясно давала понять: «Тебе здесь не рады». Услышав этот особый, идеально выверенный тон, я вскакивала и запиралась в туалете. Мне не хотелось брать трубку: я не знала, как должен звучать мой голос. В редкие разы, когда сбежать не удавалось, я напускала на себя ту же холодность, чтобы мать видела: я на ее стороне, я тоже так разговариваю со своим отцом. Я не люблю его.
Этот обман причинял мне боль. Жаль, я тогда еще не прочла у Набокова про миметизм у чешуйчатокрылых. Если я что и унаследовала от матери, то это ее панический страх перед мотыльками. Даже набоковское восхищение не примирило меня с ними, но благодаря ему я кое-что поняла о себе. Набоков пишет о том, что сам называет миметизмом: узоры на крыльях некоторых бабочек столь совершенны, что кажутся рукотворными, некоторые хитрые гусеницы в детстве маскируются под птичьи экскременты, а один вид мотыльков шевелит антеннами так, как это делают осы, а не бабочки.
Бабочка под названием
Потому-то я сама и превращалась в птичьи экскременты, в крыло бабочки, испещренное дырами, беря трубку, протянутую матерью. «Это Жауме», – говорила она, и я, недовольно морщась, принималась отвечать односложно, произносила резкие или бессмысленные фразы, чтобы только поскорее закончить разговор.
После Women’secret мы двинулись по Рамбла- де-Каталунья, то и дело заходя в разные магазины, а она рассказывала мне о семейных делах. «Папе в итоге перенесли вчерашнюю встречу на сегодня, хорошо, что мы не успели уехать», или «Твой брат съел что-то не то и не пошел на тренировку», или «Мы купили несколько лотерейных билетов на семью, твой я отложила». Папа, мой брат. Ее семья. Я кивала: я привыкла начинать с незначительных мелочей, так что для важного, если оно вдруг возникало, места уже не оставалось. Я спросила ее о фотографии, которую она не захотела обсуждать в День волхвов, – уточнить, кто сделал тот снимок. Она сказала, что не помнит, да и потом, столько лет прошло, и даже не дала мне показать ей фотографию с телефона (я хранила там скан).
Я не стала настаивать: мы как раз вошли в очередной магазин, и нас вновь поглотил водоворот вешалок. Мы все крутились на одном и том же пятачке, как будто там вдруг могли возникнуть новые вещи. Моя мать примерила пончо и шляпу, мы встали в очередь в примерочную, и беседа снова стала прерываться, свелась к обрывочным фразам вроде «В общем, с тем проектом у меня ничего не вышло, но я надеюсь, все еще получится», или «Они нам должны двадцать пять тысяч евро, не знаю, как быть», или «Я снова сдавала какие-то анализы, у меня опять опухли лимфоузлы из-за мононуклеоза». Я что-то пошутила про «болезнь поцелуев» и добавила: «А я вот думаю заморозить яйцеклетки». Но на этом все застопорилось. Наши беседы были как проблески чего-то далекого, что, однако, никогда ясно не просматривалось. Они перемежались долгими паузами, хороводом вешалок. Выходя из магазина, она спросила: «Так что ты говорила? Про яйцеклетки?», но тут же сама себя перебила: «Хочешь шоколадный круассан? Пора нам перекусить». «Я думаю, пора признать, что, если я хочу иметь детей…» Но она уже не слушала. Она прикидывала масштаб трагедии перед тем, как сказать: «Видишь ли, дочка, у тебя не получилось».