Моя мать считает, что я много чего не умею. Самое главное – я не умею быть счастливой. Она не раз повторяла это на протяжении моей жизни. По ее словам, с самого детства я всегда хотела быть где угодно, только не дома. Она говорит об этом как о чем-то непостижимом. Как будто бывают дети, генетически предрасположенные к жалобам и нытью, которые с самого рождения хотят уйти из дома и безо всякой на то причины находятся в постоянном поиске другой семьи.
Поэтому, когда в детстве я заводила песню о том, что «а вот его родители» или «а вот у них дома», мать отвечала мне, что вечно я недовольна тем, что имею. Вердикт этот придавливал меня могильной плитой: у меня было все, чтобы быть счастливой, а я упорствовала в своем заблуждении.
Мне было стыдно, что я не умею ценить того, что имею, и что причиняю боль матери.
Я не помню никаких эпизодов, которые указывали бы на то, что я не любила мать, Микеля и брата. Подозреваю, что существовали такие эпизоды лишь в рассказах моей матери. Я лишь помню, как неуютно мне было оттого, что у меня нет своего места, и как в гостиной на диване, обитом розовым микровельветом, я никак не могла понять, рядом с кем мне правильно будет сесть. Потому-то я закрывалась у себя в комнате и принималась писать или уходила куда-то из дома. Писательство оказалось для меня способом жить свою собственную жизнь. До того как я овладела этим мастерством, все вокруг было как будто размазанным, не в фокусе.
Быть может, скрываясь у себя в комнате, я как бы говорила: «Я здесь», требовала места и внимания, просила, чтоб она сказала мне: не нужно прятаться. Или спросила, что со мной такое, но без этой подозрительно-обвинительной нотки в голосе.
Всем было бы лучше, если б ты взяла себя в руки, как бы говорила она, но я до сих пор так и не поняла, как именно я должна была себя вести в той ситуации.
Вероятно, если б моя мать допустила, что с ее дочерью что-то не так, ей пришлось бы также признать, что это как-то связано с ней самой.
На этих прогулках с матерью у нас есть черта, которую мы никогда не преступаем: пересечение Рамбла-де-Каталунья с Гран-Виа. Дойдя до нее, мы всегда останавливаемся, будто под действием невидимой пружины.
Мы развернулись и зашагали в обратном направлении. Моя мать принялась рассуждать о мужчинах в моей жизни: она считала меня вполне успешной в некоторых аспектах, однако в этой области моя успеваемость граничила с «неудовлетворительно». Она вновь повторила: «Нет, дочка, с мужчинами ты не умеешь все сделать как надо».
Я мысленно дописала этот пункт в постоянно расширяющийся список вещей, которые мне не даются, и спросила, какого черта тут вообще можно уметь или не уметь – как будто существует универсальный путь к успеху, а успех этот, в свою очередь, дает тебе моральное право поучать остальных с высоты собственного триумфа.
По пути домой мы углубились в другие темы – обсудили девушку моего брата, дела любовные всех моих подруг и Лидию, дочь бывших соседей бабушки с дедушкой, которая росла вместе с моей матерью.
– Он снова ушел от нее, – сказала моя мать. – Я думаю иногда: такая она красотка и такая умная вроде бы, а в других вещах ну совсем дурочка. Ясно было, что Тони никак не может решиться и съехаться с ней. Ты только подумай. Ему скоро пятьдесят восемь. Уму непостижимо! Как же можно так себя не ценить? Она же врач, господи ты боже мой.
Она достала сигарету, я осуждающе покосилась на нее, но мать закурила, невзирая на мое осуждение.
– И ладно бы ей было двадцать пять, но ей же почти в два раза больше. Сколько раз он уже ее бросал? Как ее жаль! Могла бы иметь все, что только пожелает, а теперь вот что.
Под «вот что» моя мать подразумевает, что у Лидии нет детей, да и мужчина у нее то ли есть, то ли нет, потому что он никогда не хотел брать на себя ответственность. Моя мать задает вопросы и сама же на них отвечает.
Лидию мои мать с бабушкой использовали как наглядное пособие для уроков по чужой жизни – все мы рано или поздно сдаем экзамен по этому предмету. Судьба Лидии была средоточием всего, чего ни в коем случае нельзя было допустить по отношению к себе: некоторые люди нужны нам, чтобы очертить границы допустимого и заодно слить фрустрацию. Их жизнь превращается в своего рода предупреждение, образцовый пример «как не надо».
– А сколько раз он ей изменял! Она всегда прощала. Ну разве можно быть такой дурой?
Иногда, слушая, как мать яростно обличает Лидию, я думаю, что на самом деле она говорит о себе самой и таким образом утверждается в верности некоторых собственных решений. К примеру, вынести любовь за скобки и сосредоточиться на практических вещах и решении задач.
Уже прощаясь с ней, на Виа-Аугуста, я вернулась к теме фотографии и, хотя мать вновь принялась протестовать, все-таки вытащила телефон.
– Почему у тебя тут такой взгляд? Ты устала, что-то случилось? – спросила я.
– Да откуда ж мне знать.
Она впервые внимательно взглянула на фотографию, увеличила ее, и выражение ее лица резко изменилось.
– Так ты об этой фотографии. Во-первых, знаешь, кто ее сделал?
Я с удивлением посмотрела на нее.