Там попадались также рыжие волосы с угнездившимися в них детьми, а на более поздних рисунках, озаглавленных «Мои выходные» или «Рождество», мы обе обратили внимание вот на что: на всех повторялся один и тот же мотив – два человечка, две светловолосые девочки с двумя хвостиками, держатся за руки. На некоторых рисунках одна из девочек побольше другой. Это, конечно же, мы с моей матерью. На одном из рисунков изо рта одной из девочек вырывается облачко, как в комиксах, гласящее: «Любовь моя». Не знаю, предназначалась информация из облачка моей матери или учительнице, но до того как прийти к мысли, что когда говорят: «Нарисуй свою семью», надо рисовать нечто другое, – до астронавта, – я, услышав задание про семью, рисовала двух девочек, нас с матерью, потому что таково всегда было и есть мое понимание семьи.
Много лет спустя, после эпизода с астронавтом, на рисунках появились другие члены моей официальной семьи. Мой брат, всегда совсем малюсенький, крошечный, и муж моей матери, Микель, который часто парит в воздухе: ступни его висят в нескольких миллиметрах над нижним краем листа, на касаясь его. На одной из картин, чтобы смягчить этот неприятный эффект, я изобразила для Микеля пьедестал в том же цвете, что и трава, на которой стоим мы с матерью и братом. Но даже и так было видно: этому персонажу не хватает устойчивости, от него исходит грусть.
Увидев это, моя мать нахмурилась. Думаю, некоторых вещей не заметить невозможно.
Она взяла мой школьный дневник и принялась читать: очень жизнерадостная, активная, спокойная девочка.
Она улыбается, обнаружив среди характеристик: «Полна энтузиазма». Сама я ни за что не применила бы к себе эти слова, но моя мать очень довольна. Да и за жизнерадостность я бы в жизни не поставила себе десять из десяти.
– Ты была такая жизнерадостная. А как ты пела!
Да, я была очень, очень жизнерадостная, подтверждаю я.
Да.
А потом я перестала петь, и от энтузиазма не осталось и следа. Моя мать, хоть и не может говорить об этом и не может вслух сформулировать вопроса, тоже это замечает; с моих десяти-одиннадцати лет школьные характеристики меняются. Появляется рефлексия, тревога, неуверенность, но главное – беспамятность. Я изо всех сил стараюсь не привлекать внимания, не быть обузой. Про беспамятность в характеристиках ничего нет, но моя мать пододвигает мне последнюю, которую она только что прочла – на сей раз про себя. Там написано: «С трудом завязывает отношения с одноклассниками», «Часто сидит с отсутствующим видом». Мать спрашивает, не хочу ли я кофе: она все равно сейчас пойдет его делать на кухню.
В 1998-м мы с моими осветленными волосами и моей матерью отправились в театр Вильярроэль посмотреть спектакль «Королева красоты» по пьесе Мартина Макдонаха. Это мучительная история Мэг и Морин, матери и дочери.
Считанные разы я видела, как моя мать хохочет, но тот вечер ознаменовался странной ситуацией, совершенно не в ее стиле. Когда мы уже сидели в зеленых бархатных креслах, ожидая начала спектакля, по нашему ряду к своим местам направилась пара, примерно ровесники моей матери. Мы встали, чтобы пропустить их. Я посмотрела на них, а потом моя мать подняла глаза на мужчину и несколько секунд молчала, будто колеблясь. Наконец они поздоровались («привет» – «привет»), и в этот момент нога моей матери застряла между ее подлокотником и соседним креслом. Несколько бесконечных секунд она пыталась ее вытащить. Мы все втроем рассмеялись, потому что ей никак не удавалось этого сделать. Моя мать хохотала все громче и громче. Когда ей наконец удалось вызволить ногу, она поцеловала мужчину в обе щеки, вытирая слезы. Он сказал: «Кое-что в жизни не меняется», они вновь рассмеялись. Женщина с любопытством на них посмотрела. Намек явно был понятен лишь им двоим, этому мужчине и моей матери.
Затем они обменялись ничего не значащими репликами вроде тех, которыми перебрасываются с соседями в лифте: «Вы тоже, значит, по театрам», «Да, моей дочери понравилось название», а потом мужчина резко сменил тон и сказал: «Мы звонили тебе много раз», а моя мать с серьезным лицом кивнула, не зная, что ответить. Они прошли к своим местам на другом конце зала, между нами оказалось множество людей. Мы с матерью еще немного посмеялись над приступом неуклюжести, больше присущей мне, чем ей, но она ничего не рассказала мне о том мужчине, бросила просто, что это «один давний знакомый» – а я отметила, что он сказал: «
На выходе из театра мы не стали с ним прощаться, затерялись в толпе, поймали такси и отправились домой. Я не стала расспрашивать ее: мне хватило ума понять, что мать не хочет разговаривать об этой встрече. Уже дома, когда Микель спросил, как нам спектакль, она сказала: «Хорошо», и на этом все.