В 2019 году, в зале «Ла-Перла-29» Каталонской библиотеки мы снова посмотрели «Королеву красоты». Прошел двадцать один год, и если в первый раз пьеса показалась мне тяжелой, но выносимой, то во второй ее жестокость потрясла меня. Во второй раз я поняла, что мать и дочь могут быть одновременно палачом и жертвой, а их отношения – удушающими и разрушительными.
По пути домой я вспомнила тот давнишний нелепый случай и мужчину, о чьем существовании не вспоминала все эти годы.
– Кто это был?
– Брат Томаса.
– А-а. И ты его с тех пор больше никогда не видела?
– Нет.
– Он тебе тогда что-то сказал, не помню точно.
– Кое-что в жизни не меняется.
– В смысле?
– Так он мне тогда сказал. И еще добавил, что они мне много раз звонили.
– Семья Томаса?
– Ну да, наверное. Хотели поддерживать со мной отношения.
– А ты…
– Я не то чтобы не хотела больше знать их, просто после того, как он умер, мне все это было уже ни к чему.
– Ну хоть изредка позвонить им…
– Да. Но я не смогла. И потом, я начала встречаться с Жауме, и мне стало казаться… Не знаю, мне стало казаться, что это неправильно.
– Жить дальше?
– Ну да, это же случилось почти сразу. И это было плохо по отношению к ним.
– Они бы точно за тебя порадовались. Это же не твоя вина.
– Вот не знаю, моя или не моя.
– Что? Что он погиб? Но как это может быть твоя вина?
– Ну, он ведь ехал за мной.
И тут я поняла: именно с этим неправдоподобным утверждением было связано молчание, окружавшее его смерть.
– Ты что, правда считаешь себя виноватой?
– Ну не совсем, но ведь если б я поехала на автобусе, он бы не погиб. Это просто факт.
Она произнесла это совершенно спокойно, с непоколебимой уверенностью в собственной правоте.
– Мама, это не так.
Но она не слушала меня: ушла в себя, вероятно, стала вспоминать аварию в деталях, о которых мне никогда не рассказывала.
Спустя несколько мгновений моя мать, не выносившая молчания и привыкшая заполнять паузы чем придется, вновь заговорила:
– Никак не могу решить, что же все-таки делать с чехлом от дивана. А ты, кстати, решила, хочешь, сошью тебе наволочки?
Я кивнула, хоть мне это и было ни к чему. Но через такие материальные вещи и помощь во всех практических делах она выражала свою любовь ко мне.
Обо всем этом я могла ее попросить. Приготовить какое-то конкретное блюдо, ушить брюки, купить билеты в театр, или москитную сетку, или крючок на стену. Научить меня отмывать стыки на плитке в ванной. Подшить шторы. Помочь с домашним заданием по любому предмету.
Сложности зарождались на другом уровне реальности, на уровне чувств и воспоминаний. Моя мать развила в себе до впечатляющего уровня способность забывать о том, о чем ей больно было вспоминать.
И все же это давнее чувство вины настигало ее и в ее почти шестьдесят: она верила, что могла бы спасти возлюбленного от смерти.
А вина тоже влияет на активность генов. Вина висит камнем на шее, не дает и шагу ступить и незаметно меняет ход твоей истории.
Когда мне исполнилось двадцать четыре, из левой груди мне вырезали два уплотнения. Гинеколог рекомендовала срочную операцию, так что меня положили в больницу уже на следующий день после УЗИ. Нужно было как можно скорее вырезать их, чтобы сделать биопсию и «исключить» вероятность злокачественной опухоли. От слова «исключить» веяло грядущим кошмаром.
Придя в себя после наркоза – с перебинтованной грудью, под капельницей, – я увидела рядом с кроватью своего отца. Он приехал из Мадрида. И тут я вспомнила, о чем беспокоилась перед тем, как провалиться в наркотический сон. Я вспомнила об этом, потому что в палату вошла моя мать, а я, только после операции, никак не могла разрядить обстановку. Несколько минут спустя отец встал было, но мать любезно сказала ему не беспокоиться, она пойдет прогуляется. «А как твой брат и Луиса? Большой им привет».
С тех пор мои родители не виделись.
Остаток вечера я провела с отцом, вспоминая свое первое причастие, и две семьи, и смену караула. Медсестра принесла мне пончик, я, ошалевшая от голода, торопливо его сожрала, а через несколько минут меня вырвало на пластиковый поднос. «Это от наркоза», – сказала я отцу, чтобы он не волновался. Я поняла, что раньше при нем мне никогда не бывало плохо.
Вскоре пришли мои бабушка с дедушкой со стороны отца, потом дядя с тетей. Они посидели со мной, но вместо того, чтобы радоваться, что мы все вместе и операция прошла успешно, я переживала, потому что не знала, когда вернется мать.