Среди прочего мы получаем от родителей в наследство способность или неспособность касаться другого человека, вступать в физический контакт так, чтобы это не несло в себе угрозы. Накрывать чужую ладонь своей, касаться локтя, спины так, чтобы этот жест не казался опасным, неудобным или чересчур формальным. Это наследство подбирается к нам тайком, в темноте, на цыпочках.
Я никогда не видела, чтобы моя мать обнимала свою, и точно так же моя мать никогда не обнимала меня. Однажды, когда бабушке было уже очень много лет, я сказала матери погладить ее по голове, хоть как-то прикоснуться к ней. Мать посмотрела на меня с удивлением и бесконечной печалью и сказала, что не умеет.
– Чего ты не умеешь?
– Обнимать. Я никогда не знаю, сколько должно длиться объятие. Когда нужно отстраниться. И нужно ли обнимать всем телом… Или только руками и плечами?
– Всем телом, мам.
– Но я так не умею.
Я заставила ее встать из-за кухонного стола.
– Давай потренируемся.
Она засмеялась.
– Урок объятий, – объявила я.
Она перестала смеяться и напряглась.
Я обняла ее, как будто сама это умела, но она наверняка заметила, что и мне это дается нелегко, что некоторые из ее сомнений, как цвет глаз, передались мне – например, неспособность коснуться другого без метаний – как, зачем, надолго ли. Но с тех пор как Дидье, моя первая попытка любви, обнял меня, я знала, что кое-что мы с матерью обе упустили.
– А голову куда девать? – спросила она, пытаясь высвободиться из моих объятий. Я ее удержала.
– Куда хочешь, мам.
Но мы быстро расцепили руки, она сказала, что непременно попробует.
Моя бабушка умерла несколько месяцев спустя после того разговора. Мы забрали ее останки в биоразлагаемой урне кораллового цвета и в день ее рождения отправились развеять прах. Все вчетвером мы сели в машину Микеля. Он вел, моя мать сидела рядом, вцепившись в урну, мы с братом – сзади. Мы ехали по извилистой дороге к парку аттракционов Тибидабо, и я подумала, что уже много лет мы никуда не ходили и не ездили вместе, кроме разве что семейных обедов. А семейные обеды мы устраивали только по торжественным поводам: именины, день рождения, рождество. Обычной жизни вчетвером, совместных каникул или выходных, у нас не было уже очень давно.
Микель вел, явно ожидая, что вот-вот зазвонит телефон. С тех пор как появилось хендс-фри, он всегда слушал голос собеседника из маленьких микрофончиков, которых нам видно не было.
– Ты бы видела, как я наловчился подтягиваться, – рассказывал мне брат. Он показал мне видео, на котором висел на перекладине и снова и снова подтягивал вверх мускулистое тело.
– Покажи-ка, – попросила моя мать.
Он снова включил видео, а я стала нахваливать его бицепсы: мне временами казалось, что с годами у нас с Марком тоже сложился список тем для бесед, от которого мы особо не отклонялись. Еда, сериалы, его личный тренер – ирландец, который ужасно нас забавлял, – и любое из множества видео со звездными моментами Лесли Нильсена, над которыми мы хохотали во все времена.
Зазвонил телефон, и Микель ответил. Связь была плохая, звук прерывался. Его собеседник сделал еще несколько попыток дозвониться, Мигель явно нервничал.
Приехав, мы вылезли из машины и пешком дошли до парка, болтая о Тиме, тренере-ирландце. Мы с Марком оторвались от матери с Микелем, и я спросила брата, как он себя чувствует, имея в виду смерть нашей бабушки.
– Мне было очень грустно. И знаешь, что со мной произошло? Я в тот день тренировался дома и вдруг ощутил ледяной холод. Я так и застыл на месте. Как будто рядом был кто-то еще…
Я ничего не сказала, потому что он уже рассказывал мне эту историю на следующий день после смерти бабушки, но спрашивала я его не об этом.
– А через несколько минут мне позвонила мама и сказала, что бабушка умерла.
Я посмотрела на брата и улыбнулась.
– Это была она, – сказал Марк. – Она пришла проститься.
Я снова улыбнулась: вера в сверхъестественное и ощущение собственной избранности, способности видеть то, что скрыто от других, было нашей фирменной чертой. Отчасти, наверное, дело было в том, что мы с братом выросли среди теней, духов, внезапно загоравшихся в темноте огней и странных пятен на стенах, с которыми мы вели беседы. Но в то же время это давало каждому из нас возможность ощутить себя частью некой общности, разделить с другим страх, пусть его природа и была нам не совсем ясна. Много лет мы с братом рассказывали друзьям страшилки о доме на бульваре Сант-Жоан, и постепенно я перестала задаваться вопросом, было ли все это на самом деле, и стала задаваться другим – что же такого случилось с нами с братом, что все детство мы провели в страхе, выдумывая все эти ужасы, выискивая на стене пятна и злодеев.
– Она мне недавно приснилась, – сказал вдруг Марк, имея в виду бабушку. – Она выглядела хорошо, не такой старой, как в последнее время. Рядом с ней был дедушка, а вокруг – сад с бугенвиллеей. Бабушка выглядела довольной.