У меня не было никаких причин так себя чувствовать, дело было не в молниеносном пересечении моих отца и матери; просто с самого детства в подобных ситуациях я привыкла быть начеку. Когда отец привозил меня на машине в дом матери, я панически боялась столкнуться в подъезде с Микелем, который примерно в то же время возвращался с работы. Я ощущала нечто похожее на стыд, на страх, что меня раскусят. Когда мы все же встречались с Микелем, настоящий отец передавал дочь второму отцу, не переступая порога. В момент смены семьи я вновь становилась Крикалевым, застрявшим между двумя мирами, меня передавали с рук на руки, будто эстафетную палочку. Разменную монету. Я поднималась в лифте с Микелем, не зная, что сказать, а едва переступив порог квартиры, мчалась в свою комнату и захлопывала дверь.
Моя мать не слишком часто хохочет. Я говорю не об улыбках и сдержанном смехе, а о тех моментах, когда хохот все ширится и овладевает человеком, заполняя его до краев. Когда кажется, что человек смеется всем телом – плечами, ушами, ключицами, ладонями и пальцами ног.
В те редчайшие разы, когда я видела, как моя мать хохочет, на глазах у нее выступали слезы, она слегка наклоняла голову вперед. В эти моменты она кладет указательный и большой пальцы в уголки глаз, будто пытаясь задавить этот ручеек, в котором рождаются крошечные капли, состоящие из воды, белков, жиров, ферментов, глюкозы, мочевины, натрия и калия.
Кристаллическая решетка слез зависит от того, какими эмоциями эти слезы вызваны, и, если б наше зрение обладало свойствами мощного микроскопа, мы могли бы различить слезы от безответной любви, от радости, от грусти и от ярости.
Не помню, где я вычитала, что у слез от смеха кристаллическая решетка выглядит «безумно», и эта характеристика показалась мне очень точной. Именно так я представляю себе слезы моей матери – резвые, шальные, легкомысленные, даже, можно сказать, безрассудные.
Если то, что вызвало хохот моей матери, длится дольше пары секунд – к примеру, Марк пародирует известного актера или президента, или Микель в который раз вместо «Джексон» говорит «Янсон» или оказывается неспособен выговорить «Гуггенхайм», издавая вместо него какие-то неразборчивые хрипы, – моя мать долго держит пальцы в уголках глаза и все приговаривает: «Ох». Она умолкает, набирает воздуха и снова повторяет: «Ох».
Я всегда обожала эти моменты. Мать хохочет, моя мать хохочет.
С годами я нашла безотказный способ ее рассмешить: попросить ее сделать мне маникюр. Моя мать, которой прекрасно удается огромный список дел – шпатлевать стены, писать картины, покрывать лаком мебель, вести бухучет предприятий, делать ремонт, готовить крокеты из рагу или пирог из тортилий, играть в шахматы, предсказывать погоду, подшивать юбки и брюки, отмывать стыки плитки и спойлерить нам фильмы, – несмотря на все это, моя мать совершенно не способна аккуратно покрыть мне ногти лаком. Первый слой ей обычно удается хорошо: она идет от центра к краям ногтя, не подходя слишком близко к кутикуле, чтобы не измазать ее. Однако потом, когда она подбирается к кутикуле и тянется к ней кисточкой, начинаются проблемы. «Ничего, сейчас под вторым слоем видно не будет», – объявляет она. Два лаковых язычка наслаиваются один на другой, и место пересечения утолщается, там образовывается протуберанец, сдвиг тектонических плит. Пути назад нет: каждый новый слой лака только усугубляет ситуацию. В какой-то момент моя мать откладывает кисточку и обещает исправить все при помощи апельсиновой палочки, которой обычно отодвигают кутикулу. Она наносит на кончик немного жидкости для снятия лака и проходится палочкой вдоль кутикулы.
Я иронически замечаю: «Почти не размазалось, ну ты натренировалась», она начинает хихикать. Я отодвигаю руку подальше, чтоб она могла полюбоваться плодами своих трудов. Она выпускает палочку, закручивает пузырек и начинает смеяться.
«Ну я даже не знаю», – говорит она. А я – «Нет-нет, просто великолепно получилось». Ситуация становится все абсурднее, и в какой-то момент она снова берется за палочку и пытается убрать излишки лака, но лак уже засох, и кутикула краснеет, будто от крови. «Ты полюбуйся, идеально на Хеллоуин», – говорю я, а она хохочет и хохочет, и все вокруг исчезает, она снимает очки, кладет их на стол и обхватывает пальцами переносицу. Ох, говорит она, ох.
Это просто вода, белки, жиры, ферменты, глюкоза, мочевина, натрий и калий.
Она смеется. Я жду, когда она скажет фразу, которую говорит всегда – «Никогда я не научусь», и всей душой желаю, чтоб она никогда не научилась. Потому что если она научится – у нее больше не будут выступать эти слезы, резвые, шальные, легкомысленные, безрассудные. И она перестанет смеяться.