Нас нагнали мать с Микелем, мы попытались зайти в базилику, но она оказалась закрыта, так что мы направились к балюстраде, откуда много лет назад случайно развеяли прах дедушки. Случайно, потому что пакет порвался, и меня окружило серое облако; подул сильный ветер, и я проглотила немного пепла. Когда я сказала, что у меня мелкие камушки во рту, мой брат расхохотался и завопил: «Это кости! Кости!» Мы все рассмеялись, потому что знали: дедушка, где бы он ни был, тоже смеялся. Мы хотели было найти то самое место, над которым разлетелся его прах, но не смогли туда добраться, так что вместо этого разбрелись по тропкам парка, подыскивая место, где понравится маме, где она захочет оставить все то, что несла в сумке: не только прах, но и целую жизнь, вселенную, из которой она родом, воспоминания о том, какой она была в детстве, которых никому больше не воскресить. Ведь смерть родителей означает еще и это: ты больше никогда не сможешь вернуться в детство.
Моя мать была растеряна: конечно, она знала, что ее мать не лежит в урне, но это было все, что ей осталось от матери.
Мы остановились перед входом в закрытый парк. Сквозь решетку был виден фонтан без воды. В детстве в декабре мы мочили руки в его ледяных струях, чтобы приклеить на тыльную сторону ладони переводные картинки. Я ждала этого ежегодного похода в Тибидабо больше всего на свете.
Вдали виднелись аттракционы: американские горки – ух, как крепко мы хватались за поручни, чтобы не выпасть! А за пределами американских горок, в настоящей жизни, роль этих поручней, отгораживающих нас от смерти, играет предыдущее поколение. Вначале приходит их черед. Потом, когда они уходят, наступает наш.
Марк с его отцом шли, перешучиваясь; я обогнала их и поравнялась с матерью, возглавлявшей нашу процессию. Она оглядывала окрестности, пытаясь отыскать идеальное место. Но что такое идеальное место, чтобы развеять то, что осталось от человеческой жизни? – наверняка спрашивала себя она. И тут ее взгляд упал на обрубок дерева, от которого отходила дорожка, вскоре обрывавшаяся. В центре годовых колец кто-то нарисовал красно-синее сердечко. Над тропкой, в небе, вырисовывались рельсы, по которым мчались вагончики нашего любимого аттракциона, «Ведьминой дороги». Подвешенные в воздухе вагончики облетали целый парк и уезжали обратно в горную пещеру, а там звучал глухой голос: «Внимание-внимание, магия не заставит себя долго ждать! Добро пожаловать домой, добро пожаловать в пещеру! Чудесное путешествие начинается!»
Мы застыли возле начала тропки, но затем моя мать двинулась дальше. Я пошла за ней, следом – мой брат, а Микель замыкал шествие. Моя мать прошла еще несколько метров, потом открыла урну, достала ножницы, надрезала пластиковый пакет и медленно высыпала прах, и он зазмеился в воздухе. А потом обратилась к своей матери, так, словно никого из нас там не было, словно они были наедине. Она сказала: «
Так бывает иногда: когда ты наконец отваживаешься что-то сказать, тебя уже никто не слушает, может, потому, что слова твои обращены к змейке из праха, а может, потому, что, когда тебе наконец хватает смелости произнести фразу в единственном числе, сказать ее можно только лишь себе самому.
Так июньским днем мы оставили прах моей бабушки под рельсами аттракциона, в лесу, влажном от дождей, шедших в ту неделю. Мне хотелось бы верить, что теперь, когда парк вновь открыли и вагончики вновь полетели в небо, ровно в тот миг, когда открывается дверь в другое измерение, кто-то смотрит вниз и видит ее.
С того момента во мне засел вопрос: остается ли человеку мать и после своей смерти?
В 2003 году южноафриканский писатель Джон Кутзее получил Нобелевскую премию по литературе и в своей речи упомянул следующий эпизод. Когда ему сообщили новость о премии, Дороти, его партнерша, сказала: «А как тобой гордилась бы твоя мать. Как жаль, что ее уже с нами нет! А твой отец! Как они гордились бы тобой!»
Кутзее на это ответил, что, если б его мать была жива, ей было бы девяносто девять с половиной лет, она наверняка страдала бы деменцией и вряд ли понимала бы, что происходит вокруг.
Но позже он понял, что Дороти имела в виду нечто иное. Она была права, его мать была бы невероятно горда: «Мой сын – лауреат Нобелевской премии». «Ради кого мы создаем все то, что приближает нас к Нобелевской премии, если не ради наших матерей?» – сказал он.
«Мама, мама, я получил премию!»
«Чудесно, милый, но сейчас давай-ка доедай морковку, пока не остыла».