И по какой же несправедливой и непостижимой причине так выходит: когда мы наконец прибегаем домой с премией, которая загладит все тяготы, через которые пришлось пройти нашим матерям, матерям этим уже девяносто девять и они давным-давно лежат в земле.
Иногда мне кажется, что так все и есть. Когда мы наконец в состоянии все загладить, уже слишком поздно. А ведь ничего нет хуже, чем «уже слишком поздно».
На шестьдесят первый день рождения своего отца я опоздала: опоздал мой поезд. Войдя в ресторан, прямо у дверей я попала в водоворот гостей. Мой отец стоял среди них, я подошла поздороваться. Женщина, которая вошла вслед за мной, тоже приблизилась и обняла его. Это была подруга Клары. Она спросила: «Хайме, где твоя дочь? У меня для нее кое-что есть». Мой отец ответил, что Инес внутри, а он просто вышел за компанию с курильщиками, но сейчас все пойдут обратно в ресторан, потому что уже принесли закуски.
Я вошла и смешалась от вида огромного стола в форме подковы – он уместнее смотрелся бы на свадьбе, чем на дне рождения. Я робко села рядом с дядей и тетей: из всех гостей я знала только их, Ирене, мою кузину, и Инес, которая сидела с друзьями моего отца и Клары. Кое-кто из гостей позже подошел ко мне познакомиться.
– Ты, наверное, другая дочь Хайме, – сказал один из них. – Я сразу понял, потому что ты его копия. Я работаю с твоим отцом, уже десять лет как.
– Какая у тебя красотка-дочь, Хайме, – сказал другой приятель моего отца.
– Только уж очень худая, – с гордостью ответил мой отец.
Мне будто снова было десять, и на семейной фотографии снова было три человека. Я присоединилась к ним, лишь дождавшись команды «а теперь давайте все вместе», и спросила себя, смогу ли когда-нибудь освободиться от этого наречия, смогу ли, услышав слово «семья», не мучиться сомнениями, включает ли оно и меня тоже.
Когда вынесли торт со свечками, мы все надели маски с фотографией моего отца, подготовленные Кларой. Его лицо, повторенное тридцать раз. Мой дядя в шутку сказал: «Вот теперь ты и правда копия своего отца», и замечание это, уж не знаю почему, вызвало во мне одновременно страх и удовлетворение.
На этом празднике я чувствовала себя чудно́: с одной стороны, было весело, с другой – меня постепенно охватило беспокойство. Как мой отец не знал никого из моих друзей, так и я не знала его друзей. Пока мой дядя знакомил меня с ними и рассказывал о них, я пыталась представить себе, каким был мой отец с каждым из них.
«Твой отец такой шутник». «Он такой добряк…» «Главный весельчак в офисе». «Всем нам хотелось бы иметь такого мужа, как твой отец, но мы опоздали», – сказала мне подруга Клары. «Такой легкий на подъем». «Он из тех мужчин, что умеют слушать». «И никогда не против зайти в магазин», – тут я рассмеялась, хоть ей было и не понять: что-что, а это мне отлично известно. Я выслушала множество од своему отцу и никак не могла связать их с тем, каким знала его я. Не то чтобы меня удивила его многогранность, конечно, так оно и было, но все это относилось к человеку по имени Хайме, отцу Инес, мужу Клары.
Поздно ночью, когда Клара с Инес уже легли спать, мы с моим отцом немного посидели у него в саду. Он налил себе виски, и мы долго сидели молча, а потом я все-таки собралась с силами и спросила его о той фотографии. Я начала со слов: «Я понимаю, у тебя день рождения, и ты, наверное, не захочешь…», но он внимательно выслушал меня. Я сказала, что мать говорила мне о некой его подруге, которая и сделала ту грустную фотографию в ресторане, единственную, на которой мои родители запечатлены вместе. Он выслушал меня терпеливо, ничего не говоря, я спросила его, как было дело. Он недовольно поморщился и ответил с видом подростка, приготовившегося к нотации:
– Ну да, это была подруга… То есть немного больше, чем подруга, но ничего серьезного. Мы просто неудачно столкнулись с ней тогда в ресторане, и Чарли, ничего не подозревая, попросил ее снять нас. Он так ни о чем и не узнал… А потом взял и вставил эту фотографию в альбом к моему шестидесятилетию.
– Папа… Кошмар какой! – вырвалось у меня. – И ты мне никогда не рассказывал.
– Ты не спрашивала. Но это были так, пустяки. Она была мне скорее подругой, чем кем-то еще.
– А как же Клара?
– Это было до нее…
– Но ты понимаешь, что единственную вашу фотографию, которая у меня есть, сделала эта твоя подруга? Найдешь мне все-таки те, что валяются у тебя в кладовке?
Он пообещал, и я решила больше не расспрашивать его о той подруге. Мне это было не нужно.
Что бы он ни говорил, для него эта история явно что-то значила. Из-за нее грустила его жена с дочкой на коленях, из-за нее всем было неловко. Я поняла, что имела в виду мать, когда говорила о мужчинах, которые «как бы и есть, а как бы и нет», но также поняла, что ошибалась, полагая, будто отец ушел от матери, а не наоборот. Это она встала из-за стола, оставив их совместную жизнь позади, сказала: «Хватит с меня», объявила, что уже потеряла двух мужчин, которых любила, но теперь у нее есть дочь, о которой нужно заботиться, и больше с ней такого не приключится.