За день до начала учебы мать с дедушкой отвезли меня на его старом белом «сеате-ибица» в общежитие, где мне предстояло прожить следующие два года, и помогли поднять чемоданы на второй этаж, в мою крошечную голую комнатушку.
Мать, явно нервничая, помогала мне разбирать вещи и вешать шторы, а потом страховала меня, пока я, взгромоздившись на офисное кресло на колесиках, снимала со стены распятие. Это был невероятно странный и печальный момент: спустившись с кресла с распятием в руке и положив его в тумбочку, я вдруг поняла, что расстаюсь с матерью, и так и осталась стоять, застыв во времени, глядя, как она раскладывает на кровати подушки и ловко, уверенно разворачивает самые хрупкие вещи, завернутые в газету.
Я до сих пор не понимаю, зачем уехала туда учиться, когда в моем родном городе было столько разных вариантов.
В те мгновения, когда мы закончили наводить порядок в комнате и вышли на улицу – дедушка уже ждал нас возле машины, – я вдруг ощутила бесповоротность своего решения и словно поняла, что никогда больше не смогу вернуться. С удивительной ясностью я увидела, что оставляю привычный мир позади: повседневную жизнь бабушки с дедушкой, которые будут стареть без меня, четырнадцатилетнего Марка – значительная часть его отрочества и юности пройдут без меня. Но самое главное – мою мать, которая курила, как обычно, делая вид, что ничего особенного не происходит. Я подумала, что отъезд для меня – единственный способ спасти что-то, но я сама не знала что.
Перед тем как сесть в машину, мать сказала: «Ты всегда можешь вернуться. Если тебе тут будет плохо, оставаться ни к чему», вынула из бардачка конверт и протянула мне. Я стояла у двери и смотрела, как «сеат-ибица» заворачивает за угол и скрывается из виду. Когда «сеат» исчез, я открыла конверт; внутри оказалась старая фотография нас с матерью на автодроме, на обороте – дата, 3 мая 1989 года, и подпись, сделанная аккуратным ученическим почерком моей матери: «мы тебя очень любим». Снова это размывающее смыслы множественное число, но и такого она никогда раньше мне не говорила.
Прощаясь с матерью, я прощалась со своей жизнью, со всем знакомым и привычным, со своим городом и родным языком. Этот отъезд не был продиктован желанием учиться за границей: у меня не было цели поехать в какое-то конкретное место, я просто хотела уехать, а любое путешествие, начатое без желания добраться до конечного пункта, обречено на бесконечное повторение.
Я снова стала другим человеком, уже не Куки и не Амандой. Я снова стала использовать имя, данное мне при рождении, и ценой усердной учебы купила себе новую жизнь, в которой меня никто не знал. Традиция эта стара как мир: установить дистанцию, чтобы стать другим человеком, набоковским мотыльком, летающим листом, который на самом деле вовсе не лист, но обман этот можно раскрыть лишь с расстояния письма и прожитых лет.
Я переходила с курса на курс, потом выпустилась, написала диссертацию, мне дали стипендию, потом еще и еще одну. Много лет я участвовала в гонке достижений, сама не зная, кого пытаюсь впечатлить, быть может, саму себя, потому что родители мои были далеко, я сама отдалилась от них, будто в этом был какой-то смысл. В те годы я отгораживалась от них кипами книг и множеством занятий, пряталась за библиотечными стеллажами, новыми друзьями и мужчинами. Я искала себе семью, мне подошла бы любая. Я сама себя определила на удочерение, что не всегда дает хороший результат: я руководствовалась лишь внутренней необходимостью, безо всяких критериев отбора.
А мой отец с Кларой и Инес тем временем переехали в Мадрид. Моей сестре было тогда восемь, я потеряла ее, как и брата, но, в отличие от Марка, Инес мне вернуть не удалось. Мы с ними встречались двадцать шестого декабря у моих дяди с тетей, а больше новостей от них у меня и не было. Мы виделись, может быть, пару раз в год, и встречи эти были полуслучайными – когда я заезжала в Мадрид по другому поводу или они оказывались где-то неподалеку от меня.
Возвращаясь в Барселону, большую часть времени я проводила с друзьями: бывать дома мне не хотелось. Мне по-прежнему будто бы не было места в гостиной, а по вечерам я закрывалась у себя в комнате. Это стало привычкой и больше не казалось странным даже мне самой: я поверила, что это и есть мое место. Если в детстве во мне была хоть капля боевого духа, то во взрослом возрасте я со всем смирилась и редко бывала в чем-то уверена, зато прекрасно научилась подстраиваться и притворяться.
Я узнала свое место и замолчала.
С годами моя комната тоже стала мне чужой: заполнилась вещами, которые не помещались на разные мои съемные квартиры, превратилась в своего рода музей моих крохотных временных обиталищ.