В комнате, служащей кабинетом, по-прежнему висит картина, которую она нарисовала в 1992-м, вариация на тему «Голубей» Пикассо, написанная маслом. В доме на бульваре Сант-Жоан она была главным украшением гостиной, а тут оказалась сослана в кабинет. В детстве я уходила в себя, разглядывая белых голубок: та, что на второй ветке, похожа на рыбу, еще одна на терракотовом полу – вниз головой. Домики, которые моя мать изобразила вдали, на зеленом язычке суши в синеве моря. Она скопировала картину из школьного учебника и, когда много лет спустя я впервые увидела оригинал, мне в глаза бросилась разница между ним и картиной матери. У Пикассо в центре неба – голубка с черным пятном на груди. Моя мать, судя по всему, тоже попыталась ее изобразить, но получилось плохо, и теперь у нее по центру картины, на светло-голубом небе, красуется более темная сероватая клякса. Память о той попытке, шрам, замаскированный косметикой.
Но больше всего меня тревожили лица домов с дверями, напоминающими разинутые от изумления рты. Искривленные ветви деревьев, решетка на окне. Картина казалась мне по-детски неуклюжей, но моя мать утверждала, что именно так писал Пикассо, что он всю жизнь положил на то, чтобы научиться рисовать как ребенок.
Моя мать всю жизнь хотела дом на улице Амиго, и теперь, когда ее мечта наконец исполнилась, я спрашиваю себя, счастлива ли она, принес ли ей этот адрес новый статус, к которому она стремилась, или дело вообще не в адресе, а в чем-то другом, неосязаемом и трудно выразимом. Для моей матери стремление к внешнему благополучию всегда было одним из главных жизненных стимулов. Причем дело даже не в деньгах, а в том, что оно способно защитить от чужого осуждения.
Она бы лучше умерла, чем допустила, чтоб ее жалели. Главное для нее – держаться как можно дальше от чужих мнений, этого пятна, которое все расплывается и остается с тобой навсегда. Она лишь хочет, чтоб никто и никогда не припоминал ей Томаса или конец ее брака с моим отцом. Никакой жалости, никакого сочувствия, чтоб только никто никогда не сказал о ней: «Бедняжка Клара»; если бы вдруг история вышла из-под ее контроля, это была бы настоящая катастрофа.
А еще внешнее благополучие позволяет жить в другом месте. Не знаю, довольна ли она теперь, ощущает ли наконец в этом доме за сотни тысяч евро, что к ней вернулось утраченное некогда достоинство. Что она в надежном укрытии и ничье сочувствие ее не достанет.
Для моего отца статус и внешнее благополучие тоже всегда играли огромную роль. Думаю, из-за этого мы с сестрой привыкли жить с оглядкой на нечто столь текучее и неуловимое, как красота. Несмотря на то, что ее модельная карьера окончилась словами «не хочу», Инес так и не сумела освободиться от чужих требовательных взглядов. От всех этих «приведи себя в порядок», «не ешь столько магазинной выпечки», «если б ты только захотела, кого хочешь могла бы отхватить» – как обычно, советчики исходили из того, что именно об этом грезят все женщины, как будто столетия цивилизации вновь и вновь выносят нас все к той же финальной точке, и этот вечный порочный круг не разорвать ни учебой, ни пресловутой успешной карьерой.
Если я, вполне обычная, максимум – хорошенькая (о, это обрубающее крылья прилагательное, как безжалостно оно дает понять, что до чего-то большего ты недотягиваешь), всегда стремилась выглядеть лучше, то Инес выбрала противоположный путь, чтобы никто на нее не глядел.
Думаю, она не помнит того лета в Сотогранде. Отец разряжал нас обеих в пух и прах и брал с собой на долгие прогулки, а потом обсуждал с Кларой, что нас принимают за местных, а мы ведь просто снимали там дом. Мы как будто переоделись кем-то другим, из другой жизни: мокасины Tod’s, сумки Hermès, одежда от Isabel Marant. Мы мимикрировали под местную элегантную публику и ходили в гольф-клуб, хоть никто из нас и не играл в гольф. Просто чтобы быть там, ощутить себя частью общества. Как будто недельный отпуск мог сделать нас другими людьми. Мы уехали за тысячу километров от дома, чтобы щеголять ремнем Gucci или туфлями, купленными на распродаже в галерее Sogo, – они были не того размера, так что мой отец ходил весь в мозолях, поджав пальцы, как юная китаянка. Быть может, все это представление было нужно ему, чтобы перепридумать собственную жизнь, которая не казалась ему достаточно великолепной. А может, так он убегал от своего прошлого, от гена печали, который был все время рядом, а иногда подкрадывался совсем близко; может, мой отец полагал, что мир богатства скорее, чем любой другой, дает гарантии – попав туда, ты точно получишь все, чего тебе не хватало, а потом еще, и еще, и еще. У каждого свой список достижений.