Мы поужинали в ресторане, где подавали мидии под всеми мыслимыми соусами, он познакомил меня с приятелями из университета. Ужин был расслабленный, все болтали, и в какой-то момент мы с Марком снова принялись рассказывать свою историю про заколдованный дом. Один из его друзей упомянул сериал, в котором женщина-медиум приходит к людям, нуждающимся в ее услугах. Он во всех красках описал героиню, с виду безобидную блондинку, которая умела призывать демонов и призраков и была посредницей между мирами живых и мертвых. В одной из серий медиум тихонько прокралась на кухню, на стенах которой виднелись странного вида пятна. В этот момент я вклинилась с нашей историей, и мы с Марком воскресили все странности той квартиры, как делали уже не раз; ответом нам был смех и гримасы ужаса.
После мы пошли в бар, и там, стоя в окружении группки друзей, я почувствовала на себе взгляд Марка – взгляд печальный и потерянный, как будто я была далекой размытой точкой. Я помахала рукой, пытаясь привлечь его внимание, он пришел в себя и улыбнулся принужденно, как будто я его раскрыла.
На следующее утро мы завтракали молча. Я сто раз спросила его, случилось ли что-то, а может, я его чем-то огорчила, но он снова и снова все отрицал, а около полудня я поехала обратно в Гент. Марк написал мне смс с извинениями – мол, это просто у него такой день, а я не сделала ничего плохого.
«Ты ничего плохого не сделала, это все я», – сказал он. Уже подбираясь к концу этой истории, я захотела поговорить с ним – как пыталась до того с матерью, отцом и Кларой.
Да, конечно, я помню, сказал он. Мы сидели у него в машине на парковке торгового центра, куда заехали купить подарок ко Дню матери. Он включил зажигание, заиграло радио, но мы не тронулись с места. Шесть часов вечера, на Канарах пять, объявила ведущая. С усилием, особым нейтральным тоном, унаследованным от матери, он сказал мне, что мы больше не можем рассказывать историю о заколдованном доме, потому что она не совсем правдива.
– Я ничего этого не помню, – сказал он.
В следующие десять минут он пересказал мне все мои воспоминания, которые я считала нашими общими, но иначе, чем обычно, настолько, что вся история стала другой – а может, история осталась той же, но только теперь он сделал акцент на причинах случившегося, а не на его последствиях.
– Да, мотыльков я тоже помню, но, вообще-то, я думаю, что мы оба жили в страхе. Ты – от того, что с тобой случилось, и я – от того, что случилось с тобой.
– Ты про того человека?
– Да. Это с тобой случилось. С тобой. Я же тебя видел. Я шел впереди мамы. И я видел.
– Что?
– Что с тобой случилось что-то страшное. У тебя было что-то на лице, и ты дышала очень тяжело, как животное. А потом началось все остальное. Ты стала видеть странные вещи, и мне тоже захотелось их видеть. Но на самом деле я их не видел. А мы же дома всегда увлекались этими мамиными необъяснимыми штуками, паранормальными явлениями.
– А диатез?
– Прошел, как только мне выписали мазь. Но я не врал тебе, мне просто хотелось разделить это с тобой. Иногда мне казалось, что ты сходишь с ума, и таким образом я пытался сказать тебе: я с тобой. А потом ты выросла и уехала. И тогда в Гааге я вдруг понял, что врал тебе. Что из-за моего вранья ты верила в ту историю.
– А как же… Мужчина на стене, пятна, странные звуки?
Мой брат закивал.
– Ничего из этого я не помню. Но я помню, как мы с тобой боялись, и этот страх завел нас обоих туда, где мы оказались. Я остался, ты уехала. Сколько лет тебя не было, десять, одиннадцать?
– Двенадцать.
– У меня было время все это обдумать. Но потом, когда эта тема всплывала в разговорах, я не мог сказать тебе перестать.
Я с трудом заставляла себя собраться с мыслями. Марк сказал, что тот день, когда он нашел меня на лестнице, – это его первое детское воспоминание. После этого ему много лет снились кошмары, а диатез был реакцией на стресс.
– Ты помнишь, что было после? – спросил мой брат.
Я покачала головой.
– Мама ушла на несколько часов, не знаю, как долго ее не было. Сказала мне за тобой присмотреть. Ты закрылась в ванной, а потом вышла, уже нормально дыша, и пошла к себе в комнату. Когда мама вернулась, ты сделала вид, что ничего не случилось, и она приготовила ужин.
На следующий день мы тоже делали вид, что все нормально. Пошли в школу. Больше мы никогда об этом не разговаривали. Я думаю, даже Микель не знал о случившемся.
– И после этого что-то переменилось. Нам стало страшно, и мы придумали свой мир. Я смог сформулировать это гораздо позже, а тогда мне просто хотелось, чтобы с тобой все было хорошо. Чтобы тебе не было одиноко.
И я представила себе все это: Марк боялся, что с ним может приключиться то же, что и со мной, а я, девочка, называвшая себя Куки, боялась чего-то, что со мной уже произошло, но к чему у меня не было доступа. У нас с Марком был один страх на двоих, только я не могла вспомнить, чего боюсь.
Сколько времени нужно мозгу, чтобы стереть воспоминание?
Как быстро он принимает решение: а вот это я больше вспомнить не смогу.