Нет, нет, я же говорю: ничего такого с тобой не случилось, я же всегда была рядом с тобой, и не сравнивай с анорексией и ОКР, это все потому, что ты была очень чувствительным ребенком, а тут, пожалуй, я и правда не знала, что делать… Просто не знала, как поступить. Но ничего плохого я не хотела.
Правда, брось об этом думать. А может, у тебя вообще перепутался тот случай с чем-то, что произошло гораздо позже, когда ты уже выросла?
Конечно, ты перепугалась. Но ничего серьезного с тобой не приключилось.
Когда моя бабушка умерла, Сильвия, сиделка, осталась жить в ее доме. Мы лишь забрали кое-какие вещи, а все остальное, сам дом – с запахом бабушкиного лака для волос, стаканами каленого стекла Duralex, занавесками, связанными крючком, мебелью из сосновой фанеры и швейной машинкой «Зингер», – весь этот мир остался нетронутым, остался ожидать, пока пройдет достаточно времени. Но сколько времени в этих обстоятельствах считать достаточным? Нисколько? Или наоборот – все время на свете?
Сильвия была связующей нитью между нами и тем, что осталось от бабушки. Время от времени мы звонили ей спросить, как дела, и она говорила, что там все по-прежнему, во всем чувствуется бабушкино присутствие. У нас тут же вставал ком в горле, в первую очередь оттого, что из всех нас одна лишь Сильвия могла говорить о бабушке так естественно, не боясь показаться уязвимой (перспектива, которая всех нас ужасала). Мы были практичными, а таким людям некоторые слова и фразы не даются, застревают в горле, не выходя наружу. Например, что мы скучаем по кому-то, кто никогда не вернется.
В один прекрасный день в квартире моей матери объявилась встревоженная Сильвия. Мать рассказала мне обо всем несколько часов спустя, когда около полудня я тоже к ней приехала. Она ненадолго прервалась, чтобы показать мне новые занавески на кухне, но вскоре вернулась к своему рассказу. Я села за стол и на скатерти возле вазы с фруктами увидела желтый конверт с фотографиями и надписью «Счастливые цветные фотографии… Изготовитель – Lauracolor».
– Это что?
Этот конверт принесла утром Сильвия. Она заявила, что ей во сне явилась моя бабушка и сказала больше не носить старые тапочки, в которых Сильвия обычно ходила, а взять бабушкины, которые та купила, да так и не надела, – они хранились в комоде в прихожей. Во сне бабушка все повторяла: «Иди поищи хорошенько. Только хорошенько поищи, поняла? В глубине». Так что, встав наутро, Сильвия приступила к поискам. Тапочки она нашла: те стояли на виду, а за ними был спрятан конверт, который Сильвия немедленно доставила моей матери.
– Она нашла тапочки? – переспросила я.
Моя мать кивнула, и я решила аккуратно обойти тему сверхъестественного (как это умерший может дать живому инструкцию по поиску тапочек): туда лучше было не соваться.
– Это знак, – сказала моя мать.
– И о чем он говорит?
Но я уже знала ответ: о том, что бабушка по- прежнему где-то рядом. Крохи, которыми приходится довольствоваться живым, чтобы не чувствовать себя совсем одинокими.
Я открыла конверт с фотографиями, которых моя мать пока не смотрела. Мы погрузились в ее счастливый мир – бабушка с дедушкой, «веспа», девочка в купальнике с оборочками на пляже в Торредембарре. Черно-белые снимки, хоть и хранились в конверте «Счастливые цветные фотографии». А еще там был Томас, стоял с моей бабушкой на смотровой площадке. «Это Ситжес, за два месяца до его гибели». Что за странный обратный отсчет, подумала я. Моя мать долго смотрела на эту фотографию. Мы передавали их друг другу по одной, и, почти дойдя до конца, я наткнулась на снимок детской группы на фоне горы Монсеррат. Моя мать и ее кузен, у обоих по паре лишних килограммов, стояли в центре на переднем плане. Мы посмеялись над их по-детски пухлыми щечками и очками, и тут я заметила игрушку, сопровождавшую группу, – пса в плаще, шляпе и очках. Пес держал плакат с надписью «Меня зовут Куки». Раньше на Монсеррат взбиралась зубчатая железная дорога, и пес принадлежал дежурному по переезду: он приветствовал прибывающие поезда. Я не сразу обратила внимание на совпадение имен.
– Смотри, мам. Может, это тоже знак, – сказала я.
– И о чем он говорит?
– Что я обязательно должна рассказать эту историю.
– Какую?
– Мою. Историю Куки.
Но эзотерические взгляды моей матери были избирательны: она видела лишь то, что хотела видеть. Она пристально уставилась на фотографию. Это должно было что-то означать, но если знак не отвечал ее интересам, это был не знак.
– Я не против, чтобы ты рассказала
– Но она и твоя тоже.
– Меня чтобы в книге не было.
Чеслав Милош косил на нас уголком глаза.
– Я просто хочу знать правду, – убежденно заявила я.