Но я лгала. На самом деле я хотела большего: компенсации, извинений. Я хотела, чтобы она вспомнила то, что мне нужно было знать. Я хотела пробиться к источнику воспоминаний и получить четкие показания, как будто память – это камера, которая денно и нощно записывает все перед собой без всяких искажений, как будто существует необработанное сырье, свободное от чьей бы то ни было точки зрения, с которым я могла сверить свою собственную версию событий. Именно это мне было нужно. Сырье. Я хотела сама распределить чувство вины и убедиться, что моя версия верна. Мне нужны были доказательства.
Но бывают отношения, в основе которых лежит способность забывать. Как могла я разрушить этот фундамент? И зачем?
– Я рассказала тебе правду, – сказала моя мать.
Я хотела увидеть все те эпизоды, которых не помнила. Но все мы состоим из рассказов и историй. Наши воспоминания тоже вовсе не беспристрастный обзор случившегося с нами, а история, которую мы по какой-то причине выбираем рассказывать – и причины этой подчас не знаем и сами.
– Ты рассказала мне то, что сама считаешь уместным.
Она кивнула.
– Все мы так делаем. Я помню только свою версию событий.
– Но мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, даже то, что считаешь неуместным, и только так я смогу…
Я замялась, ища слово, а потом сказала – «продвинуться».
Мать посмотрела на меня, как бы не понимая.
– Все то, что происходило с вами в эти годы, оказало влияние и на меня.
– Но это прошлое. А тебе нужно смотреть в будущее.
– Это как слепому сказать – разуй глаза и смотри. Или человеку в депрессии – выпей рюмочку, и все наладится.
– Да, я уловила…
Мне нужна была вся масса воспоминаний, очищенная от чувств и интерпретаций. Я просила ее у матери, чтобы самой проинтерпретировать собственную жизнь.
– Мама, но ведь то, что ты мне рассказываешь, это ложь.
– Для меня – нет.
И тут я поняла: некоторые из ключевых гипотез, вокруг которых мы выстраиваем свой собственный образ, представляют собой не что иное, как ложь, и все же без них нас не было бы. Без них моя мать могла бы остаться на своей шахматной доске совсем одна.
– Пора уже тебе забыть обо всем этом. Оно уже произошло. Точка.
Множество разных отношений строятся на прощении и забвении. Мы восстанавливаем некоторые отношения, потому что не помним точно, как все было. Мы размываем воспоминания у себя в голове, а если б не это, вероятно, мы не смогли бы переступить через себя.
– Но что я, по-твоему, должна забыть?.. Я просто хочу, чтобы ты это признала: что мне было одиноко и из-за этого со мной происходили разные вещи. Я просто не понимаю, что такого со мной случилось, что я потом жила в страхе, а потом еще анорексия и ОКР…
– Да, с тобой было не все в порядке!
– Да, мам, но почему? Ты что, считаешь, я сама захотела, чтобы все это со мной происходило?
И тут впервые в жизни я затеяла ссору со множеством упреков; моя мать театрально повысила голос и выкрикнула, что я не имею права говорить ей такое, потому что она всегда делала все, что было в ее силах. И пусть я представлю себя на ее месте: одной растить дочь, непростую девочку, давать ей все, что у тебя есть. Но в том, что произошло, никакой ее вины не было.
– Получается, ты не заметила. Как же так – тот человек что-то со мной сделал, а ты не захотела мне помочь?
– Да в чем помочь?
Она не слушала моих объяснений и не понимала, как мне важно понять, что же тогда со мной произошло, почему я столько лет жила вот так.
– Поверить не могу, что ты опять об этом. В последнее время от тебя одни упреки, и то я сделала не так, и это.
Я припомнила ей, что после того случая я изменилась; это следовало из школьных характеристик и из рассказов моего отца и тети.
– А может, мам, на руке у меня тогда была не замазка.
Она посмотрела на меня – вначале удивленно, а потом нахмурилась и поднесла ладонь к виску.
– Хочешь правду? Вот тебе правда: я не помню ничего, что случилось в тот день. Вообще ничего. Я не могу тебе помочь. Я знаю, что-то случилось, но… но вспомнить не могу. Потом ты переменилась, это правда. Но я… я не знаю, что могло случиться.
– Но как это возможно? Что ты ничего не помнишь.
Я поняла, что моя мать говорит правду: она правда не могла вспомнить. Она ушла в ванную, вышла оттуда уже полностью успокоившись и попросила прощения.
Я подумала о Куки, о девочке, которая в определенный момент своей жизни перестала улыбаться на фотографиях, хоть мы так никогда и не узнали, что же с ней произошло, и впервые в жизни решила за нее.
– Я думаю, нам какое-то время не стоит видеться, – сказала я. – Нам обеим нужно подумать… Какое- то время. Я больше не могу говорить с тобой о занавесках и делать вид, что все в порядке.
В тот день я попрощалась со своей матерью. Я сказала ей, что после всего, что я теперь знаю (и особенно после того, чего так и не знаю), нам нужно друг от друга отдохнуть. Она ответила, что ей от этого очень плохо, но что, если мне это необходимо, она согласна, потому что главное – чего хочу я.