На три часа дня моя мать была записана к гастроэнтерологу. Несмотря на ссору накануне, несмотря на то, что я хотела некоторое время ее не видеть, я попросила ее сообщить мне о результатах приема. «Это одно, а это совсем другое», как сказала бы моя мать. Но было уже начало шестого, а она все не звонила и не писала. Я позвонила ей, она не ответила, я включила Франко Баттиато и направилась в медцентр. Я проходила процедуры уже неделю, каждый вечер мне кололи гормоны, и я решила было, что в этом и кроется причина моей тревоги, но, переходя дорогу под «
Я слышала, что за внезапных посетителей принимает врач у себя в кабинете: к ней заглянула итальянская пара показать своего младенца, зачатого, видимо, с ее помощью посредством ЭКО. Они говорили громко, торжествующе. Чем дальше, тем больше меня охватывала злоба.
В такие моменты чужое счастье подобно беседе на иностранном языке, которую никак не получается расшифровать. Врач задержалась минут на десять, не больше, но мне они показались вечностью. Потом мне сделали ультразвук, а врач принялась считать – раз, два, три, четыре… четыре… четыре? – она пересчитала еще раз, на всякий случай, как будто эта цифра могла вырасти, но мне было плевать на ооциты, я была где-то очень далеко.
Она сказала, что ничего не получилось, что протокол нужно прервать, он не сработал и она не может понять почему. Она печально посмотрела на меня – и она тоже. Спросила, как я себя чувствую после этих новостей, а потом повторила: ей очень жаль, но протокол нужно прервать.
Так мы и сделали. Все встало на паузу – мое лечение, эта возможность.
Никогда больше я не слушала Баттиато и не надевала зеленый комбинезон, в котором была в тот день, первый день очень долгого года. Домой я шла пешком и плакала.
Придя, я позвонила матери. Голос по другую сторону трубки оставался прохладным, с налетом дидактизма: мать превратилась в учительницу и принялась объяснять мне материал урока.
Она спросила, помню ли я, что у нее непорядок с лимфоузлами. Я сказала, что да, конечно, после мононуклеоза, мы же неделями это обсуждали. Такова жизнь, полна радости и боли. Но она сказала, что дело не в мононуклеозе, она сдала кровь, и там оказалось что-то не то. И я начала гадать. Анемия? Недостаток железа? Недостаток калия? Тромбы? Ей потребуются антикоагулянты? Я попыталась даже как-то пошутить.
А потом она пошла к гастроэнтерологу и в ходе колоноскопии он что-то обнаружил – «Ну это же ничего такого, – сказала я, – небольшие уплотнения?» На самом деле мне очень тяжело было связать воедино все то, о чем она говорила, казалось, между этими событиями нет никакой связи. Я попыталась прикинуться дурочкой, как будто это могло все исправить.
– Лимфома, – сказала моя мать, и я осела на пол в ногах кровати. В моем мозгу зароились вопросы: почему это слово так неприятно звучит? Я вспомнила другие слова – карцинома, саркома, миелома. И во всех это окончание. Я подумала: это точно? где зарождается лимфома? Я не знала, где именно, и не знала, где угнездились эти злокачественные клетки, захватывающие постепенно весь организм, в венах или в артериях. Я только и сумела сказать:
– Это плохо?
Ни одна из нас не хотела произносить этого слова.
– Это рак? – спросила я.
И моя мать просто ответила, что да.
– Теперь важно установить фамилию, мне так сказала гематолог. Потому что у лимфом есть фамилии.
Так в июне 2021 года я перестала быть писательницей, бросила этот роман, чтобы стать детективом. Думать забыла о разных версиях одних и тех же событий и об астронавтах.