И, наконец, есть еще история одной матери, Мари Легран, матери Маргерит Дюрас, которая изо всех сил боролась против бедности. После смерти мужа она посвятила себя заботам о доме – поддерживала его в чистоте и порядке, – а также воспитанию и надзору за детьми, чтоб те не болели, вели себя, как подобает людям их происхождения, и не превратились в дикарей. Спустя двадцать лет экономии она сумела купить участок земли на побережье, где выращивали рис. Однако в июне приливы стали более сильными, и участок стало подтапливать; к такому Мари Легран была не готова. Соленая вода уничтожала посевы, буквально сжигая стебли риса. «Плотина против Тихого океана», третий роман Маргерит Дюрас, в котором больше всего места отведено ее матери, рассказывает о титанических усилиях, которые та прилагала, чтобы помешать нашествию океана и остановить приливы. Именно в этом романе впервые появляется эта героиня – отважная, настойчивая, упорная, вызывающая любовь и ненависть, уважение и презрение. Писательница создает образ женщины, балансирующей на грани безумия и гениальности, столь характерный для произведений Дюрас. О матери, которой она была одержима и которую увековечила в своих произведениях, Дюрас говорила так: «Мне выпала странная доля – иметь отчаявшуюся мать, отчаявшуюся настолько, что никакое счастье в жизни, как бы велико оно ни было, не могло спасти ее от отчаяния».
Этот образ засел у меня в памяти навсегда: женщина строит плотину, чтобы помешать океану. Думаю, он наводил меня на мысль о моей собственной матери, которая всю жизнь готовилась к огромному списку происшествий, а особенно – к тому, что, когда на экране в приемной высветится ее номер и она войдет в кабинет 56В, онкогематолог примется объяснять ей, что происходит:
– К белым кровяным тельцам относят нейтрофилы, моноциты (макрофаги), лимфоциты, эозинофилы и базофилы. У каждого из них – своя задача, все они помогают организму бороться с инфекциями. К примеру, лимфоциты участвуют в выработке антител, которые атакуют микробы и помечают их, чтобы нейтрофилы, моноциты и макрофаги их уничтожили. Базофилы и эозинофилы помогают телу отвечать на аллергическую реакцию, а эозинофилы еще и помогают организму бороться с некоторыми паразитарными инфекциями. Лимфома, как правило, развивается, когда лимфоциты перестают работать как положено (лимфоциты – это белые тельца, которые помогают бороться с инфекциями). Такой сбой влечет за собой появление аномальных клеток, которые затем перерождаются в раковые.
Затем он стал рассказывать о разновидностях лимфомы – она бывает агрессивная, а бывает вялотекущая, но начиная с какого-то момента мы обе перестали что-либо запоминать. Он все сыпал данными, именами и фамилиями.
Все в мире сначала крошечное, почти неразличимое, будто песчинка. Даже сама болезнь. Рак можно принять за фарингит, опасную родинку – за веснушку. Так бывает с огромными трагедиями: никто не замечает опасности вовремя, потому что она так похожа на множество других совершенно невинных вещей.
Дома стояла жуткая жара.
– Бедные лимфоциты, так старались, защищали меня, – сказала моя мать, – а в итоге перестарались.
Так значит, моя мать заболела из-за того, что ее лимфоциты работали чересчур хорошо. Это напомнило мне японские забастовки[47]; или когда тебя не берут на работу, потому что ты для нее слишком хороша. Таким образом, ты терпишь поражение из-за чрезмерно хороших результатов, а это, в зависимости от точки зрения, может смягчить горечь поражения: такой снисходительный самообман питает наш рассказ.
Разве мой опыт собеседований не заканчивался в этой самой точке?
Так сформировался ее способ рассказывать о лимфоме, нарратив, которого мы придерживались в следующие месяцы и который роднил ее с Мари Легран, линией Мажино и бесконечной китайской стеной. Виной всему – наши попытки самозащиты.
На следующий день я позвонила отцу, чтобы рассказать ему. Я подумала, что впервые в жизни звоню ему, чтобы сообщить о чем-то, а не с вопросом или просьбой. Наши телефонные разговоры всегда диктовались практической необходимостью, и потому, когда я рассказала ему о случившемся, он умолк. Рядом не было Клары, которая, конечно, перевела бы ему: «Хайме, твоя дочь ждет, что ты что-то ответишь, ну хоть что-нибудь».
– Вот так так, – сказал мой отец.
– Да.
– Вот так так. Но это лечится?
Я долго молчала, а потом повесила трубку, так ничего и не ответив, в первую очередь потому, что не знала ответа.
Через несколько часов, заручившись переводческой помощью Клары, он мне перезвонил.
– Хочешь, я приеду?
– Куда?
– Ну не знаю, в Барселону?
Я поблагодарила его, но сказала, что в этом нет необходимости.
– Мне позвонить твоей матери?