Мне всегда нравилась эта история о режиссере Вернере Херцоге и Лотте Айснер. Зимой 1974 года Херцогу, которому тогда было около тридцати, сообщили, что его подруга, кинокритик Лотте Айснер, тяжело больна. Совершенно уничтоженный, он решил, что должен ее увидеть, – но не полетел на самолете, не поехал на поезде или автомобиле. Разделявшие Мюнхен и Париж 684 километра по прямой он прошагал пешком, это было нечто вроде обета. Он сказал себе: «Мое решение удержит Лотте в живых. Она не может умереть. Я пойду пешком ради нее», и так началась эта романтическая эпопея. Херцог отправился в путь 23 ноября, а прибыл на место назначения лишь 14 декабря. Путешествие было ледяным и одиноким, там зародилась книга «О хождении во льдах». Его подруга Лотте не умерла, точнее не умерла тогда, и нам остается лишь догадываться, что ее спасло – быть может, шаги Херцога, один за другим.
Кажется, так легко, так естественно: идти вперед, чтобы кто-то не умер. Я поняла: воображение спасло многих из нас, с его помощью мы защищаемся, возводим плотины, за которыми чувствуем себя в безопасности.
А еще я поняла, как работает мое собственное воображение. Я называла это миссиями: пока моя мать была больна, я кропотливо записывала каждый шаг, анализ, лекарство, даты приемов и фамилии докторов. Я полностью отдалась своим миссиям: литература всегда меня спасала, и я хотела попробовать еще раз.
После того как нам сообщили диагноз, в первый же поход за покупками мы отправились в магазин париков под названием Hairstyle.
Ища его в интернете, вместо «онкология парики» я набрала «онкология парки», так что в первой строке выдачи оказались «лучшие парки рядом с вами». Некоторое время я не могла понять, в чем дело.
Мы стояли в магазине среди тюрбанов, шапочек, диадем, париков из натуральных и искусственных волос. Моя мать примерила в отдельной комнатке несколько вариантов и выбрала тот, что ей показался самым красивым: до плеч, рыжеватый, как и ее натуральный цвет, только челка все время лезла в глаза. И тогда продавщица достала что-то вроде ножа и аккуратненько подрезала ее, приговаривая: тут надо потихоньку, эта-то не отрастет. Я снимала видео на телефон: теперь я не только писала, но и снимала, как будто хотела иметь документальные свидетельства каждого дня.
С ее болезнью наши привычные маршруты изменились. В те недели перед началом лечения мы стали ходить по другим местам. Мы будто вдруг очутились в тоннеле, в ночном кошмаре. Воздух вокруг стал вязким, мы еле-еле продирались сквозь время, а дни все тянулись и тянулись.
Болезнь – это конец всем метафорам. Меня вдруг лишили слов. Лекарства, прописанные моей матери, не принимали ни карт, ни разных толкований, ни теории семейных систем, ни историй о Херцоге. У этих лекарств были длинные витиеватые названия, вот и вся поэзия, которая мне оставалась: читать, анализировать, исследовать побочные эффекты, чтобы потом заверять ее, что все будет в порядке. К примеру, говорить, что цисплатин жесток и (в долгосрочной перспективе) может быть ототоксичным, но действие его длится всего лишь двадцать четыре часа. Она мне верила, а значит, не зря я выдумывала все те истории.
Если не считать тех звонков, когда он хотел узнать, во сколько меня забирать или что-то в этом роде, во время которых я превращалась в изгрызенные гусеницами бабочкины крылья, после развода мои родители созванивались лишь дважды.
1. Когда выяснилось, что у моего отца рак кожи, в январе 2010-го.
2. Когда выяснилось, что у моей матери неходжкинская лимфома, в 2021-м.
Между этими звонками прошло одиннадцать лет. Опять вмешалась болезнь. Мой отец позвонил моей матери в среду 8 августа 2021-го. На экране ее телефона высветился незнакомый номер, она взяла трубку и сказала особым голосом, которым отвечает на звонки с незнакомых номеров:
– Алло?
– Привет, это Жауме, – сказал мой отец, вернув себе свое имя.
По другую сторону провода моя мать молчала, перебирая в голове всех знакомых по имени Жауме. Ее деверь, брат мужа – но голос вроде не его; менеджер из банка, но он вроде в отпуске; мой старый друг, но с чего бы вдруг он стал ей звонить, и к тому же у нее сохранен его номер.
– Я что-то не поняла…– сказала она.
Думаю, в этот момент в мозгу моего отца что-то оборвалось. Сломалось. Несколько секунд он медлил с ответом, заплутав на каком-то другом уровне реальности.
– Это я, – вырвалось у него. Как будто этого было достаточно. Потом он назвал свою фамилию, и моя мать издала звук узнавания.
Они поговорили, хоть я и не знаю, о чем. Об этом мне пришлось бы спрашивать отца: когда речь заходит о чем угодно, касающемся отца, пусть даже о том, что происходит прямо сейчас, у матери вдруг начинается амнезия.
– Поверить не могу, что ты его не узнала, – сказала я ей.
– Столько лет ведь прошло.
– Да, но и вы были вместе столько лет. Он же был твоим мужем…
– Да-да. Знаешь, я его поблагодарила, что позвонил. Что подумал…
И на этом все. Я сказала, что раньше он никогда не звонил, потому что был убежден, что она его ненавидит.