– С чего бы ему так думать? – спросила она и раздраженно закатила глаза.
Летом 2021 года мы превратились в пару детективов, замаскированных под мать и дочь, чтобы незамеченными проникать в аптеки, клиники и больницы. Мы собирали улики, показания и отчеты, по-своему толковали взгляды врачей и наделяли смыслом каждый вздох, движение, улыбку. Все записывали и повторяли. Лидия исчезла из наших бесед; мы стали исследовательницами, каждую секунду помнили: мы на задании, боремся против чего-то огромного. Это наполняло наши дни, пока другие отдыхали и валялись на пляже: начинался сезон отпусков, время, когда всем положено быть счастливыми. Мы консультировались с диетологами, я покупала куркуму, шиитаке, выдумывала лечебные варева, звонила друзьям друзей – онкологам, но точно так же я позвонила бы хоть тарологу, хоть иридологу, если б кто-то из них согласился помочь мне выдумать ясное будущее, в котором я так нуждалась.
Миссии эти почти не оставляли нам свободного времени. Я бросила писательство и записывала лишь необходимое, торопливо, как человек, ни на минуту не забывающий о своей миссии. Томография, пункция, тонкоигольная аспирационная биопсия, названия лекарств и действующих веществ: ритуксимаб, метилпреднизолон, винкристин, доксорубицин, циклофосфамид, гранисетрон.
– Вот увидишь, мам, – говорила я, запахивая воображаемый белый халат, – ритуксимаб не так страшен, как его малюют, это просто иммунотерапия, моноклональное антитело, побочные эффекты минимальны.
Или:
– Не волнуйся, это всего лишь антигистаминное второго поколения. Мне его прописали от аллергического ринита.
Это была ложь, выдумка, но я не испытывала ни малейших угрызений совести за то, что подгоняла имеющуюся информацию под наши потребности.
Или:
– Через восемь месяцев мы и думать об этом забудем, – заявляла я.
– Вчера сказали – через год, – поправляла моя мать.
– Нет, сказали, что через восемь месяцев – год.
Я, всегда последовательно выступавшая против наивного беспочвенного оптимизма, внезапно стала самым преданным его адептом.
В эти первые недели, когда все было неясно и мы будто с трудом пробирались сквозь густой туман, больше всего нам нужна была информация, которой мы могли бы доверять, поэтому я принялась искать и выдумывать ее. Или, точнее, додумывать, опираясь на то небольшое количество правды, что было в моем распоряжении. Моей матери диагностировали редкий вид лимфомы, которым болеет крошечный процент населения планеты, поэтому мне не удавалось найти ничего, за что мы могли бы ухватиться. Тогда я принялась собирать данные – и, естественно, ни секунды не была беспристрастна. Нам говорили не искать ничего в интернете, но я делала это с должной осторожностью, выбрав определенную оптику. Я набрала в строке поиска название конкретной разновидности лимфомы, со всеми нужными фамилиями, а потом добавила: «истории успеха» или «окончательное выздоровление». Я стирала слова и писала другие, подгоняя результат под желаемый. На испанском особо ничего не обнаружилось, и тогда я перешла на английский: «success stories» или, еще того лучше, «super success stories». Эврика! Наконец появились истории, которые мне нужно было услышать, которые мне хотелось рассказывать.
В день, когда моей матери наконец установили двухкамерную порт-систему, медсестра принялась объяснять нам порядок введения лекарств: вначале то, потом это, а потом… Но я не запомнила ни одного названия, потому что была слишком поглощена наблюдением за тем, как в тело моей матери впервые вливается красная жидкость, которая, я знала, потечет по ее лимфатической системе, заполнит ее, разрушит и спасет. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я начала главную историю того лета: день за днем, сидя рядом с ней в коридорах, больницах и клиниках, я по косточкам разбирала ей все эти истории, которые постепенно стали целью, путеводной звездой, давая нам уверенность в том, что моя мать излечится.
Их звали Билл, или Шэрил Б., или Шэри. В историях описывался весь ход болезни с момента постановки диагноза – первоначальный ужас, мельчайшие подробности аутотрансплантации и наконец выздоровление.
Собирая информацию, я установила себе лишь одно правило: не читать историй с плохим концом, ни одной. Так я стала специализироваться на двух видах историй: в первом все разрешалось относительно легко, а во втором появлялись дополнительные сложности – на случай, если они возникнут и у моей матери.
По правде говоря, какая-то часть меня верила, что чем тяжелее, тем лучше: чем более поздняя была стадия, чем больше трудностей возникало в лечении, тем больше мне нравилась история. Думаю, они напоминали мне голливудские романтические комедии, как бы говорили: надежда есть всегда, даже в самых сложных случаях.
– А теперь аккуратненько, может, будет щипать, это злое лекарство, – говорила медсестра, и тут вступала в дело я.