Астронавты полностью

– Я тебе рассказывала про Билла? Пятьдесят шесть лет, четвертая стадия. У него тоже, как у тебя, все началось с опухших лимфоузлов. Представляешь, он полумарафон пробежал, а потом узнал, что у него рак… И, конечно, начиная лечение, боялся, что больше не сможет заниматься спортом, как раньше. –  Мать смотрела на меня, ожидая продолжения. И тут начиналось волшебство. –  И очень зря: когда лечение закончилось, он пробежал еще один марафон.

Когда жидкость начала вливаться в порт, возле самого сердца, моя мать улыбалась.

Подробности – враги страха, и я старалась победить его при помощи длинных названий, процентов и примеров. Абстрактное нас пугает. Нам проще справляться с тем, что мы можем себе представить.

– Ну я же никогда не бегала марафон, наверное, и сейчас обойдусь? – сказала она.

– А еще его внешность от лечения ни капли не пострадала.

Тут я слегка приврала.

Врачи были очень осторожны и выдавали хорошие новости по капле, поэтому я продолжала рассказывать ей истории успеха. Те месяцы тянулись долго-долго, все никак не кончались, месяцы анализов и осмотров, они выматывали не только мать, но и нас с братом и Микелем – мы сменяли друг друга в больнице, чтобы ей не было одиноко. Некоторые стороны нашей жизни будто парализовало: чужая радость, праздники, скопления народу – к некоторым вещам у меня не было доступа месяцами, все чувства были заморожены. Каждый раз, завидев, как рядом кто-то смеется или искренне радуется, я чувствовала себя совершенно обессиленной.

– Я рассказывала тебе про Джорджа, профессора химии в Гарварде? Бедняга был на грани жизни и смерти.

Она слушала внимательно, хоть это начало и не сулило ничего хорошего.

– Диагноз поставили очень поздно, гораздо позже, чем тебе. Никто не верил в благополучный исход, но потом ему сделали то же, что и тебе, а потом еще аутотрансплантацию, и все получилось, он выздоровел. Вернулся к нормальной жизни. Но моя самая любимая история, мам, это про Боба. Знаешь, сколько лет он уже в ремиссии?

Моя мать, утратившая было интерес, выжидательно посмотрела на меня. Я выдержала драматическую паузу.

– Девятнадцать!

– Разве такое вообще возможно?

– Ну раз у него так… видимо, да! Всегда есть случаи, которые выбиваются из статистики.

Так проходили дни и недели, я с головой погрузилась в истории разных канадцев и американцев, вновь и вновь пересматривала одни и те же видео. Я избегала приторных свидетельств выживших, в которых утверждалось, что болезнь расширила их кругозор. Если что меня в те месяцы и раздражало, то это романтизация болезни: рак был благословением, он пришел в чью-то средненькую жизнь и сделал ее лучше. Про себя я отвечала авторам свидетельств: для такого вполне хватило бы перелома ноги жарким августом, ты бы понял посыл. А рак ничего не расширяет, а наоборот, сжимает и ослабляет.

Я научилась у матери тщательно рассчитывать свои слова и свое молчание. Я поняла, что превратилась в нее. Всю жизнь я проникалась этим знанием: реальность упряма и непокорна, но только мы решаем, как превратить ее в историю.

В декабре первый этап лечения близился к концу, и я пошла вместе с ней на «оценку хрупкости», целью которой было подтвердить, что ее ментальное и психическое состояние позволяет приступить к пересадке костного мозга. По названию мне показалось, что процедуру эту можно применять и за пределами больниц.

Процедура напомнила мне школьные экзамены. В одной из ее частей нужно было запомнить слова – дочь, небо, гора, –  и повторить через некоторое время. Еще нужно было нарисовать часы, и пока она дорисовывала стрелки и цифры – ей назвали конкретное время, без четверти двенадцать, –  ее вновь просили повторить слова, из которых она не смогла вспомнить одно: небо.

– Ну хоть не «дочь», –  сказала она.

В последней части предлагался опросник под названием «Психологические шкалы», в котором нужно было выбрать один верный ответ. Вот что она подчеркнула:

Я подумала: как хорошо, что это она заполняет опросник, а не я. Меня бы вычеркнули после первого же вопроса. Но не ее, которая, несмотря ни на что, была весела «значительную часть дня». Интересно, в какое время дня она не бывала весела?