Значительную часть дня, пока моя мать была весела, я проводила в поезде: ездила на работу в Мадрид, а потом возвращалась в больницу. Мне нужно было ездить туда по работе дважды в неделю, и так я стала каждую неделю видеться с отцом – как в те времена, когда он забирал меня из школы на своем красном «альфа ромео». Мы взяли за привычку каждую среду обедать в ресторане, где, по его словам, подают лучшие тортильи в Мадриде. Во время обеда он всегда спрашивал меня о матери. Каким-то непостижимым образом он стал единственным человеком, с которым мне в то время хотелось видеться, чтобы рассказать, как она себя чувствует. А он меня слушал.
Говорил он мало, но слушал меня и понимал, и это было гораздо больше, чем я могла от него ожидать. Я описывала ему все в деталях – перечисляла названия лекарств, этапы лечения, гипотезы врачей. Ему я тоже рассказывала про Билла и про Шэрил Б., а он, с его невероятной памятью, запоминал все мои истории и в следующий раз, если замечал, что мне грустно, говорил: «Ты подумай о том, что сама мне рассказывала. О Билле». И пересказывал мне мои же истории, потому что, хоть часто и нуждался в переводе, понимал: именно это мне сейчас нужно. История. Он повторял мне мои же истории, и это работало.
В те месяцы именно мой отец – в другом городе, возле барной стойки, заказывая тортилью, – держал меня на плаву. Может, сам он этого и не понимал, но это понимала я.
От болезни жизнь не расширяется; от болезни жизнь как бы сжимается, и в этом тесном пространстве остается место лишь для тех, кому мы готовы доверить названия лекарств и этапов лечения.
При каждой встрече отец обещал мне, что на следующей неделе сходит в кладовку поискать фотографии, но этого так и не произошло.
– Не помню, где они, – говорил он, – куда ж они запропастились? Там столько коробок, я просто не знаю, с какой начать. Я вскрыл несколько, но там их не оказалось.
Или:
– На этой неделе возил машину в сервис, а потом на мойку.
– Каждый день?
– Что?
– Возил в сервис.
– Нет, но мне еще на чистку зубов надо было сходить.
Как будто только это и можно было успеть за неделю: чистку зубов, которая длилась трое суток, да бесконечное техобслуживание машины и сон на водительском сиденье, пока гигантские валики натирали ей переднее стекло мыльной пеной и водой.
Собаку Лайку (ее имя образовано от русского слова «лаять») нашли на улицах Москвы, и она отправилась в путешествие без возврата на борту «Спутника-2».
Ее предпочли двум другим кандидаткам, Альбине и Мухе. У Альбины только родились щенки, так что ее милосердно освободили от миссии, а Муха вполне подходила на эту роль, но ее отвергли по вечным эстетическим соображениям – из-за едва заметного дефекта лапы. Движений он не затруднял, но делал ее менее фотогеничной, а ведь ожидалось, что запуск вызовет живейший интерес прессы. В итоге выбрали Лайку, трехлетнюю дворнягу весом шесть кило, кроткую и добродушную.
Ее отвезли на Байконур и стали готовить к полету: там, привыкая к тряске, к шуму и перегрузкам, она завоевала любовь советских ученых. Биомедик Владимир Яздовский, выбравший ее на эту роль, даже попросил разрешения перед запуском взять ее на несколько часов к себе домой.
Он хотел подарить ей несколько счастливых часов, ведь совсем скоро она должна была отправиться в космос без малейшего шанса на возвращение.
Яздовский запомнил эти моменты навсегда: его дети играют с собакой, а та, довольная, бегает и резвится, надеясь, что ее наконец-то забрали домой.
Но 3 ноября 1957 года пути назад уже не было.
Посадив ее в герметичную камеру, перед тем как закрыть люк, Яздовский со слезами на глазах поцеловал ее в нос и пожелал счастливого пути.
В 5:30 утра ракета Р-7 понесла Лайку к небу, навстречу бессмертию – это слово использовали, чтобы избежать другого, куда менее приятного: ракета понесла ее навстречу смерти.
Аппарат вышел на орбиту. Собака была жива и, хоть ее сердцебиение и участилось во время взлета в три раза, состояние казалось хорошим.
Новость стремительно разнеслась по всему земному шару: вокруг Земли летает живое существо и даже не подозревает об этом огромном достижении человечества.
Лайке оставалось жить шесть часов: она погибла от стресса и высокой температуры в кабине, отчаянно лаяла до последнего.
Причины трагедии так и остались неизвестны: может быть, из-за внутренней ошибки часть аппарата, которая должна была отделиться, не отделилась. А может быть, не сработала система охлаждения. Как бы там ни было, Советский Союз попытался скрыть правду, на протяжении десятилетий утверждая, что Лайка продержалась неделю, а перед тем, как в капсуле закончился кислород, ей было введено снотворное.
Таков был изначальный план: что собака проживет неделю, вращаясь вокруг земной орбиты, без надежды вернуться живой. Но план этот никогда не был обнародован. Даже сейчас, сорок пять лет спустя, никто так и не знает, как она мучилась перед смертью и отчего умерла спустя несколько часов после запуска.