В 2002 году один из ученых, отвечавших за тот полет, рассказал, что советские инженеры не могли за столь короткое время создать надежную систему контроля температуры. Кроме того, в те времена еще не существовало технологии, позволявшей аппарату вернуться с орбиты на Землю. Таким образом, руководители полета не допускали мысли, что Лайка выживет.
Спустя пять месяцев после запуска, 14 апреля 1958 года, совершив 2570 оборотов вокруг Земли, «Спутник-2» вместе с останками Лайки сгорел в атмосфере. В тот момент гибель собаки в космосе никому не показалась важным событием.
Лайка стала символом эпохи и напоминанием о противоречиях, которыми та эпоха была пронизана: с одной стороны, научный прогресс, позволивший отправить в космос живое существо, с другой – узаконенные мучения и бессмысленная гибель.
Знать нечто важное, владеть информацией, но не иметь возможности ни с кем ею поделиться – временами это ощущается как проклятие. Особенно когда знаешь, что все могло быть иначе. Разве не мог Яздовский симулировать несчастный случай или форс-мажор, кражу собаки, таинственное исчезновение, да что угодно, чтоб спасти ее? Мог.
Гибели Лайки можно было бы избежать. Слезы Яздовского и поцелуй в нос были своего рода поцелуем Иуды, благословением собственной трусости, когда не хочешь или не можешь дать делу задний ход.
Каково же жить с этим бременем, зная что-то, о чем остальные не догадываются, видя будущее, понимая, что в твоих силах его изменить, но ты не станешь этого делать?
– Знаешь, какое единственное мое утешение? – спросила вдруг моя мать. – Что вы с Марком уже выросли. Что вам не пришлось переживать это в детстве – вы бы с утра шли в школу, а я лежала бы здесь и не могла быть с вами.
«Здесь» – это в больнице. Она лежала в крошечной, почти герметичной палате, выходившей на улицу, но из-за угрозы инфекции нельзя было даже открыть окно, а мы, посетители, должны были держать дистанцию и надевать маски, перчатки и защитный костюм. Мы были вместе с ней, в одном помещении, но нас разделяло много слоев стерилизованной одежды, напоминавшей, как я часто думала, скафандр. Дни были долгие и мучительные. Вечера тянулись медленно, а в ее тело вновь вливались лекарства, уничтожавшие все на своем пути. Требовалось все уничтожить, чтобы потом отстроить заново. Я смотрела, как физраствор или другая жидкость вливается через капельницу в ее маленькое хрупкое тело, и мне хотелось поменяться с ней местами, разделить с ней лекарства, и их названия, и неуверенность, и страх, что лечение не сработает или что моих историй успеха не хватит, они окажутся нелепыми перед лицом того, что ждет нас впереди.
Однажды днем медсестра позволила нам выйти с капельницей и пройтись по этажу. Моя мать воодушевилась, как будто мы наконец возобновили традицию и отправляемся в Zara, надела новые, с иголочки, кроссовки Nike с воздушной подушкой, и мы медленно двинулись в путь – она держалась за капельницу, я шла рядом в своем скафандре. Мы олицетворяли собой противоположность героев моих историй успеха. По обеим сторонам коридора – двойные стекла, а за ними мы наблюдали целый ритуал – медсестры замирали перед дверями безопасности, проходили дезинфекцию, в глубине палат лежали без сил пациенты, убаюкиваемые попискиванием аппаратов, под постоянным наблюдением персонала. Мы делали вид, что не замечаем их, что к нам они не имеют ни малейшего отношения. Мы были сосредоточены на собственной миссии – выйти из этой истории победительницами.
Мы молча дошли до небольшого помещения в дальней части коридора. Из задраенного наглухо окна открывался вид на небоскреб Агбар. Вечерело, я смотрела на свою мать; она стояла, держась за капельницу, в своем спортивном костюме, который мы купили, потому что надевать больничную пижаму она отказалась. Она выглядела подавленной: она не выходила на улицу уже три дня, оставалось еще семь. Ее тело готовили к аутотрансплантации.
Мы не садились, стояли, глядя на море, казавшееся таким далеким.
– Я не собираюсь умирать, – сказала она, – но все это временами пугает.
Я не знала, что ответить, она застала меня врасплох. И тут она села на пластмассовый стул, будто разом постарев на много лет, и принялась говорить, не снимая маски, и рассказала мне длинную историю, которую можно было истолковать множеством разных способов, например вот так.
У одной женщины была маленькая дочка, которая однажды пошла в магазин за замазкой в обычное время, когда маленьким девочкам можно ходить в магазин за замазкой, но на темной лестнице ее подстерег неизвестный и причинил ей вред. Вокруг челюсти у нее остались отпечатки крупных ладоней и следы ногтей, маленькие ранки. Закричать она не смогла. А еще у нее было что-то на руке, но кто знает, что это было. И обожженные волосы, и запах жареной курицы, которую с тех пор никогда не ели ни мать, ни брат девочки, ни сама девочка.
Обнаружив девочку, мать потащила ее домой, младший брат шел сзади, крича и плача, но девочка молчала: у нее не осталось слов. Их забрали. Мать оставила детей одних дома, наказав мальчику «позаботиться о сестре».