– О как! – невольно вырвалось в ответ у Каманина, не ожидавшего, как и другие, услышать чего-либо подобного.
– Тогда завтра с рассветом надеваем с тобой маскхалаты и выдвигаемся к передовой для наблюдения за передним краем. Изучим каждую веточку на том берегу. Чтоб потом все у нас как по маслу пошло. Ходил в разведку когда-нибудь? – спросил солдата Егор, не сводя с того взгляда.
– Приходилось, Егор Иваныч, – снова не по уставу ответил Клюев, продолжая оставаться равнодушным ко всему происходящему вокруг себя, будто бы вопрос командира отделения о желании погибнуть уже через день был для него будничным.
– Значит, опытный, – заключил Егор, – тогда мне проще будет. Долго объяснять не придется.
– Вдвоем отправитесь? – спросил Каманин.
– Вдвоем. Больше никто не нужен, – спокойно ответил Щукин и добавил, решив сразу прокомментировать свое решение: – На одном из сегодняшних фрицев были знаки различия связистов. Надо второй такой комплект раздобыть. Если все получится, то будем двигаться по линиям связи. Так и найдем минометы. Форма есть, немецкий Клюев знает, дымовые шашки у нас имеются. Остается только первую линию обороны преодолеть так, чтоб незаметно было.
– Красиво говоришь! – перебил Егора Панин, стоявший и куривший все это время снаружи, у входа в землянку, а потому слышавший весь разговор разведчиков. – В немецкой форме решил к фрицам отправиться?! – Широкими шагами, теребя зубами потухшую самокрутку, он подошел к столу и с размаху шлепнулся на нары. – Мы – всего лишь разведка артполка! В немецкой форме в тыл к фрицам даже наша дивизионная разведрота не ходит! Это удел фронтовой или армейской разведки. Там ребята матерые служат. С немецким языком и со всем остальным. Ты куда метишь, Егор?
– У нас приказ! – ответил Щукин, пристально глядя на товарища.
– Он прав, – вступил в разговор Каманин. – Придется изображать немцев. По-другому не получится. А потому – решено, идти в немецкой форме.
В ответ Панин резко встал из-за стола и так же размашисто, как и вошел, вышел из помещения, продолжая нервно теребить в зубах потухшую самокрутку.
Егор кинулся вслед за ним и спросил:
– Ты чего, Костя? Что с тобой происходит? Сам не свой, на людей чуть ли не бросаешься. Перед капитаном себя так повел. А он тут ни при чем. У него тоже приказ.
Панин молчал в ответ. Он стоял, опустив глаза и прислонившись спиной к невысокому дереву, что росло возле входа в землянку разведчиков, маскируя и закрывая его своей кроной, обещавшей, судя по набухшим на ветках почкам, быть в этом году пышной от листвы.
– Не по себе мне что-то, брат, – вздохнул разведчик. Хмурясь, сжимая губы, Панин начал медленно тереть ладонью гимнастерку на груди, как обычно делают люди, страдающие сердечными или душевными болями. – Предчувствия у меня скверные в последнее время. – Каждую ночь мне снятся все наши ребята. Все, кого потеряли. Кого здесь похоронили, кто из поиска не вернулся. По ночам ко мне являются.
Панин медленно перечислил по фамилиям или позывным их с Егором сослуживцев, погибших в боях или пропавших без вести.
– Засыпаю и лица их вижу, беседую с ними, обсуждаю что-то. И так каждую ночь!
Тот, конечно, не раз уже слышал от многих бывалых солдат, в разное время встреченных им, о том, что на фронте иногда кто-либо начинает чувствовать приближение своей смерти. Ощущение скорого ухода наваливается на такого бойца, сковывает его, охватывает целиком. Он теряет интерес к жизни, отстраняется от происходящего вокруг, меняется в поведении, говорит о том, чего никогда не говорил раньше, и все больше думает о смерти, ощущает на себе ее близкое дыхание. Многим со стороны становится, по опыту, понятным, что в условиях пребывания в постоянной смертельной опасности предчувствие вполне может сбыться. А самые прозорливые сами вычисляют таких людей по одному только взгляду, по глазам. И уже перед боем, перед отправкой людей на опасные задания, некоторые командиры определяют, кто из солдат вернется живым, а кто нет.
В груди Егора похолодело. Мысль о возможной гибели друга в ближайшее время участила его дыхание. Панин вел себя и выглядел именно так, как описывали бывалые фронтовики. Он начал чувствовать свою смерть.
– Давай ты останешься, никуда завтра не пойдешь, отлежишься, отдохнешь в землянке, в наряде побудешь, – затараторил он, вцепляясь в гимнастерку товарища.
Тот молчал в ответ, продолжая стоять с опущенной головой.
– Ты только отпиши потом моим, – наконец выдавил из себя высокий разведчик. – Пошли весточку отцу с матерью. Так, мол, и так. Пал смертью храбрых. Ты сможешь, Егор. У тебя получится все описать красивыми словами, чтоб им в тылу было не стыдно перед людьми за сына.
– Костя, перестань, – сдерживая подступающий к горлу ком, ответил другу разведчик.
