– Ему карабин трофейный отдам. Чтоб естественно смотрелось, – так же коротко ответил Щукин, не дожидаясь возражений своего подчиненного. – Два связиста с автоматами роскошно будут смотреться. А так, один с «ППШ», второй – с карабином.
– Согласен, – прозвучал ответ Каманина, который сразу перевел взгляд на Панина, ожидая его собственного решения.
– Так же пойдем, – сказал тот и добавил: – Только еще и гранаты возьмем, так вернее будет.
Ильин, не имея права голоса и выбора, с беспомощной улыбкой обвел глазами всех, кто был в землянке. Клюев все так же равнодушно, без эмоций, отреагировал на слова Щукина и Панина.
– Тогда пакуйте барахло в вещмешки. Оружие и сапоги наверх привязывайте и ложитесь отдыхать. Через пару часов выдвигаться будем. Все, отбой! – посмотрел на свои наручные часы Каманин и вышел из землянки, чтобы не разделять с разведчиками перед выходом их чувства и мысли.
Егор скинул с верхних нар свой второй вещмешок, какой обычно брал с собой на задания, набивая его тем, что было необходимо в конкретном деле, на которое он отправлялся, будь то сухой паек, гранаты, моток веревки, патроны, перевязочные пакеты. Да и вообще, он набивал в него и много чего другого, что мог унести с собой разведчик, особенно если это касалось участия в вылазке в тыл врага. Его внимание привлек бумажный треугольник письма, что обычно приходили бойцам из тыла от родных и близких. Он выпал из вещмешка, когда Егор перевернул его, чтобы опорожнить от накопившегося мусора. Подписан он был аккуратным ученическим девичьим почерком. А отправителем была указана фамилия его боевого товарища.
– Костя? – перевел Егор взгляд на Панина, показывая ему треугольник письма.
Тот нахмурился в ответ и плотно сжал губы, не желая сейчас говорить о том, что наболело у него за последние дни.
– Так надо, друг, – коротко сказал он, отворачиваясь от Егора. – Если что со мной случится, ты отпишешь там, как надо.
В бессилии разведчик опустился на нары и сжал в руке письмо, когда-то незаметно подброшенное ему в вещмешок на тот случай, если гибель настигнет его товарища и ему самому потом придется писать его родственникам траурное послание. В таком положении он оставался несколько минут. Сидел и думал, пытаясь воедино свести все свои мысли, навязанные ему Паниным. Из оцепенения он вышел, лишь увидев, как все те, кому предстояло сегодня в ночь уходить к линии фронта, стали раздеваться догола, снимать с себя нательное белье и укладывать его в вещмешки. На обнаженные тела разведчики натягивали маскхалаты, что должны были стать их единственной одеждой до того времени, когда они достигнут противоположного берега реки Зуши.
Егор принялся было делать то же самое, но застыл от вида своего нового подчиненного Клюева, голое тело которого было покрыто огромным количеством шрамов. Новичок выглядел пугающе. На его коже были шрамы от повреждений различного характера. Легко угадывались колюще-режущие раны, следы от затянувшихся пулевых отверстий, рубцы от ожогов, зажившие порезы от вмешательства хирургов, явно извлекавших из тела солдата пули или осколки.
Такую же реакцию вызвали шрамы Клюева и у остальных. Видавший виды Панин и опытный воин Ильин вытянули в безмолвии лица, обозревая голое тело Клюева. Тот в ответ, заметив внимание всех присутствующих в землянке на себе, отреагировал привычным для себя равнодушием, будто ничего необычного в нем не было. Разведчики все как один промолчали, так и не начав комментировать увиденное, отказались от вопросов к сослуживцу по поводу происхождения многочисленных шрамов на его теле, уже невольно привыкая к его особенному, отрешенному от всего, поведению.
Еще через пять минут, после короткого совместного перекура, прошедшего в полной почти тишине, все четверо растянулись на своих нарах в землянке, чтобы немного поспать перед выходом на задание.
Егор никак не мог уснуть. Его все время терзали мысли то о новом солдате взвода Клюеве, то о старом друге сержанте Панине. Первый, за которым он наблюдал в постепенно сгущающемся полумраке землянки, лежал на спине и как будто смотрел на что-то невидимое, что держал в руках, будто картинку или фотографию. Его ладони были пусты, но было похоже, что солдат сжимает что-то в них и будто любуется этим предметом, разговаривает с пустым, растворенным в воздухе изображением кого-то или чего-то.
Второй, Панин, то и дело ворочался на своих нарах, нервничал, кусал свои огромные кулаки и тер посеревшее лицо, за несколько последних дней ставшее морщинистым, осунувшимся, постаревшим.
Третьего, боксера Ильина, Егор не мог видеть из-за того, что тот расположился на нарах с его же стороны, а потому был незаметен.
