Чувствую, как в ней бушует эта романтика, как она тоже хочет ринуться куда-нибудь; поехать, распахнув глаза, навстречу приключениям, событиям и инсайтам34.
Пытаюсь объяснить, что подобные путешествия – это, скорее, аскетизм, а не романтика, но она не слышит. Её интересуют детали: что я ем? Где моюсь? Где сплю? Сколько денег собираюсь потратить?
За этими разговорами мы подходим к дому. Тётю Любы зовут Антонина. Я планирую поставить палатку на их участке, чтобы было и безопасно, и недорого. Антонина смущённо спрашивает меня:
– А… Вам принципиально спать в палатке? Давайте за те же деньги, но мы Вас положим в дом?
– О-о-о! Мне совсем-совсем не принципиально! Спасибо! – я радуюсь, как ребёнок.
Было бы верхом мазохизма отказаться от комфортной кровати в стенах дома в пользу жёсткого коврика в сырой от росы палатке. К тому же Люба предупредила, что ночью тут бывает солидный минус.
Меня проводят на второй этаж дома, определяют в комнату, но на этом сюрпризы не заканчиваются: Вселенная исполняет мои утренние мечтания о бане.
– Идите, мойтесь первая, – приглашает Люба.
Соглашаюсь без всяких сомнений.
Когда я выхожу из тёплой бани, в чистой одежде и с головой, закутанной в футболку, то вижу на уличной террасе Любу, Антонину и ещё одну женщину, – они сидят за круглым столом и душевно беседуют. Итак, у нас тут женское царство! Как я соскучилась по исключительно женской энергетике, – вот где настоящий, спокойный отдых. Мне хочется побыть с ними, рассказать про автостоп, про путешествия и прочие детали, но я думаю об этом очень устало. Антонина неожиданно говорит:
– Идите спать. Наверняка устали с дороги.
Не верю своим ушам! Благодарная, исчезаю в своей комнате и падаю на кровать. О, подушка – это так клёво…
– Привет, – из темноты поднимается тень.
Подпрыгиваю на кровати на целый метр. Джая! Опять напугал меня!
– Я на минутку, – не испытывая смущения, отвечает Он. – Напарника тебе нашёл.
Прихожу в себя. Уф-ф-ф… Напарника. Ага. Пока я отдуваюсь, Джая исчезает, и мне тут же по интернету приходит сообщение от некоего Антона: он здоровается и спрашивает, на Алтае ли я ещё? Отвечаю, что да. Решаем путешествовать вместе. С напарником должно быть интереснее и безопаснее.
Антон остановился в Горно-Алтайске. Встаёт вопрос: как и где встретиться. Решаю, что утро вечера мудрее и забываюсь быстрым сном.
Ночью мне снится поле. На мне белый сарафан в красных пятнах крови, – кровь и на руках тоже. В голове безумие, светлые волосы сильно растрёпаны, бегу босиком.
– Так… – появляется в голове предупредительный Джая. – Отстраняйся. Не обязательно проживать это снова.
Осознаю себя внутри очередной прошлой жизни. Отстраняюсь. Смотрю на женщину со стороны и сверху: она бежит, не разбирая дороги, путаясь в ногах и тяжёлом, мокром от крови подоле сарафана.
– Сенокосилка, да? – уточняю у Джая то, что проявляется в мыслях.
– Да. Это был её единственный ребёнок, – спокойно говорит Он.
– Почему, Джая, почему? – меня накрывает острым горьким сочувствием.
Женщина в это время натыкается на грубо сколоченную изгородь, кидается на неё всем телом и неловко заваливается спиной назад, падая на землю. Потом переворачивается на живот и так остаётся лежать, словно подбитая красно-белая птица.
– Убеждение, – отвечает, наконец, Джая.
– Какое ещё убеждение? – вот это новость!
– «Нельзя иметь ребёнка без мужа». Как-то так, – поясняет Он. – Мир полон убеждений.
– Она убила своего ребёнка убеждением? Так, что ли? – я в панике, потому что она – это же я, и её жизнь – это моя, хоть и прошлая, жизнь.
Джая недолго отмалчивается, а затем поясняет:
– Скорее, не она, но мир, в который проецируется подобное убеждение. Обстоятельства вокруг начинают складываться согласно ему: мир становится невозможен для жизни такого ребёнка.
Она любила его больше жизни, сильнее жизни, а теперь лежит на земле, лицом вниз… обёрнутая в саван сарафана, испачканного его кровью… широко разбросав руки.
Наблюдаю, как она сходит с ума, прямо здесь, на тёплой от солнца траве; как спустя время становится бессловесной тихой тенью с пустым мёртвым взглядом, как будто потеряла саму жизнь.
Я обнимаю её и говорю:
– Ну-ну… Вместе мы справимся… Конечно, он был самый лучший, самый прекрасный. Это ужасная потеря… – и глажу её по голове.
Хочется дать ей сил, потому что я живая.
…Она сидит на некрашеной деревянной широкой скамье, и я расчёсываю ей волосы деревянным гребнем, стоя спереди. Пшеничные волосы с сединой. Она сидит, смотрит в одну точку и качается, наблюдая себя изнутри. Распутываю прядки волос пальцами, причёсываю каждую отдельно. Спустя какое-то время она утыкается в моё солнечное сплетение лицом, вдруг на мгновение приходит в себя и начинает рыдать, но недолго, всего минуту. Потом приходит спасительная чернота забытья: легче не помнить, не знать, что это было. Легче… Уже легче…
Я увожу её на кровать, укрываю тёплым шерстяным пледом и мягким покрывалом, закутав, насколько возможно, и подоткнув с боков. Ночь и холод объединяются.
