Нам везёт: автобус доезжает аж до села Кызыл-Озёк, что переводится как «Красная долина». Выходим на конечной. Солнце шпарит невыносимо, и я заматываю голову вместе с лицом в парео так, что наружу торчит только нос, а в оставленную щёлку едва вижу, куда иду.
Какое-то время мы выбираем место для стопа, останавливаемся рядом с летним лагерем для детей, ворота в который распахнуты настежь. Беру пустую бутылку и иду на поиски воды.
Через десять шагов по территории лагеря слышу жуткие крики:
– Как?! Как Вы прошли сюда? – мне навстречу бежит разъярённая полноватая женщина с красным от возмущения лицом.
– Здравствуйте, – отвечаю ей.
– Кто разрешил?!
– Эм… Ворота были открыты. Мне нужна вода, – я сохраняю добродушие, насколько это только возможно.
– Какая вода?! Сюда нельзя заходить!
– Питьевая желательно. Никакой таблички на входе я не увидела, – логично объясняю я всё тем же спокойным голосом, просто потому, что мне позарез нужна вода.
Больше она не находит, что ответить. Оказывается, что ворота открыты потому, что сейчас в лагерь должен приехать автобус. Женщина показывает мне на краны для мытья рук, расположенные на улице: набираю воду и быстро ухожу.
Действительно! Туристы – как вороны или крысы, вдруг они заразные?
Возвращаюсь к Антону.
– Мы с тобой как бомжи, Антон, – говорю ему грустно. – Даже воды у людей не допросишься.
– Я себя бомжом не считаю. Я путешественник, – отвечает он, не включаясь в эмоции.
И странно, и чудно – везде, по всему краю хвалят Русский Алтай. И горы-то прекрасны, и недры-то могучи, и реки-то быстры, и цветы-то невиданны… (Рерих Н. К.).
Долго никто не останавливается. Я начинаю голосовать, еще издали завидев машину, но она проезжает мимо. Антон удивляется:
– Зачем ты так рано поднимаешь руку?
– Чтобы водитель увидел меня издалека, – отвечаю я.
– Я поднимаю руку метров за пятьдесят, – замечает Антон.
Мне это не принципиально, спорить не собираюсь: уступаю ему место.
Машин мало, их практически нет. Мимо нас медленно проезжает автобус и заворачивает прямиком в ворота детского лагеря, следом за ним – трактор. Несколько легковых машин тоже пролетают мимо: в некоторых из них водители, прежде чем проехать, с сожалением разводят руками, и это выглядит как диалог.
На другой стороне дороги под огромным солнцезащитным зонтом мужик в шортах жарит шашлыки, сидя в шезлонге. Он расслабленно закинул ноги на табуретку и крутит шампура одной рукой, почесывая другой рукой живот, олицетворяющий саму сытость. Наверное, медитирует. Возле дороги на подъезде к нему стоит указательная табличка, которая гласит: «Сочные шашлыки».
От невыносимой жары я разуваюсь и связываю ботинки шнурками между собой, сама же обуваюсь в шлёпки. Наконец мы решаем сменить место – идём чуть подальше, и в итоге тормозим легковушку.
Водитель худой, молодой, черноволосый и радостный парень. Работает на пилораме. С сожалением говорит, что деревьев вокруг становится все меньше и меньше, особенно кедров: странно слышать это от человека, который сам занимается деревопереработкой.
Дорога, по которой мы едем, довольно извилистая, асфальт плохой, но водитель уверенно маневрирует между ямами, с лёгкостью поворачивая руль и мягко вписываясь в повороты. Кое-где дорога жмётся к гористым склонам так, что не видно, есть ли кто-нибудь на встречке: ума не приложу, как они разъезжаются здесь ночью.
Ещё он рассказывает о шаманских лесах, которые есть на Алтае – это про места, в которых запрещено рубить деревья, заготавливать дрова, шуметь и, по большому счёту, там находиться.
Узнаём от него, как однажды поехали мужики за дровами:
– Ну приехали, разложили бензопилы, давай готовиться. Переоделись. Один по делам вглубь леса пошёл. И вдруг смотрят – бежит он оттуда, сломя голову. Прыг в машину с разбегу и по газам, даже бензопилу забыл. Мужики за ним, еле догнали.
– И что было-то? – с интересом спрашиваю я.
– Шаманский бубен увидел, висящий на дереве, – отвечает он серьёзно. – Как опознавательный знак, что эта часть леса – шаманская.
Вот такое уважение и страх к шаманам.
Мы доезжаем до поселка Чоя: дальше дорога не только пустая, но и более раздолбанная. Выбираемся наружу, снова голосуем, и первая же машина останавливается. Она ржавая, старая и ещё более плачевна, чем дорога – днище вот-вот отвалится.
Когда я сажусь внутрь, то едва не забываю свои ботинки на обочине дороги.
Водитель худой и беззубый, обе его руки обильно покрыты посеревшими от времени татуировками, характерными для заключенных: перстни, буквы, восход солнца; однако, внешний вид в очередной раз оказывается обманчивым. Костян – так зовут человека – действительно когда-то был на зоне, но теперь активно пропагандирует Бога.
– Я не думал, что природа может быть так прекрасна! – с воодушевлением говорит он, слегка шепелявя: зубов у него значительно не хватает. – Раньше не замечал ничего, а потом Господь показал мне это.
