Просыпаюсь, провалившись за диван к стене и уткнувшись лицом в грязную, белую от строительной пыли батарею. Кажется, пыталась задохнуться во сне; к тому же сильно затекла рука. О, я чувствую руку! И ноги – тоже! Вытряхиваюсь из очередного кошмара. Вместо радости, что это всего лишь сон, ощущается только горькое послевкусие. В носу и горле першит пыль, напоминая все эти приснившиеся трубки. Дивный сон, что тут скажешь. Что называется «Дайте два».
Тёплые слёзы промывают глаза от режущей пыли: мне страшно.
– Джая… – зову в голове.
– Да? – Он материализуется так быстро, будто всё это время ждал. Утреннее солнце мягко светит в окно, подсвечивая слепящим светом Его и без того безупречную белизну крыльев: Он сидит на узком подоконнике.
– Пожалуйста… можно как-то выключить эту побочку, эти сны, эти прошлые жизни, эти воспоминания? Я больше не могу.
– Я попробую, но не обещаю, – отвечает Джая и плавно тает в воздухе. Солнце из окна начинает подсвечивать дорожку из белой пыли, висящей в комнате, и моему взору предстаёт квадрат окна, в который бьётся залётная муха: упрямая, жужжит, стукаясь о стекло. Муха, мухочка… Вытираю слёзы, размазывая по щекам строительную пыль.
Утро в самом разгаре. Антона нет – видимо, уже встал.
Переодеваюсь, откашливаясь и ощупывая руки и ноги: всё живое, всё моё. Выхожу на улицу. Борис стоит там и красит вонючим лаком какую-то деревянную статую, должную украсить его участок.
– Доброе утро, – здороваюсь, но он меня как будто не замечает. Да и хрен с тобой.
Иду паковать рюкзак. Свалить бы отсюда побыстрее, пока утро, – утром «стоп» самый хороший. Когда я выхожу во второй раз, Борис оборачивается и пренебрежительно говорит:
– А! Привет… ветеринар…
Из его уст это звучит оскорбительно, особенно с этой раскатистой нарочитой картавостью. Антон стоит неподалёку.
– Чего делать-то? – угрюмо уточняю я фронт работ в надежде побыстрее покончить с этим и, наконец, свалить.
– Идите для начала чаю попейте, – предлагает якобы подобревший Борис.
Достаю из кармана свою чашку в пакетике:
– Чай?
– О. А зачем это Вы чашку в пакетике держите? – насмешливо спрашивает Борис.
– Чтобы чистая была, – разве это не очевидно?
– Но он же всё равно испачкается, пакетик-то! – спорит он, ехидно улыбаясь.
Что за дебильный диалог!
– Он внутри чистый, – поясняю я для особо одарённых.
Борис смотрит на меня с усмешкой, будто я хожу с ручным петухом по музею или вообще как-то нарушаю порядки мироздания и энтропию Вселенной одним своим присутствием. Убираю чашку обратно: что-то уже не хочется чаю.
– Где дрова-то? – спрашиваю его.
Он показывает на огромную гору кривых поленьев – часть их наколота, часть лежит большими сучковатыми заплесневелыми чурками – в общем, слёзы, а не дрова. Достаю из рюкзака рабочие перчатки, одну отдаю Антону, – так и работаем, каждый в одной перчатке. Складываем поленницу, насколько это возможно.
Борис заканчивает лакировать скульптуру, хватается руками за крышу навеса и висит на ней, слегка подтягиваясь и демонстрируя свою спортивность. Сегодня поверх трусов он надел красные шорты. Спасибо тебе, чувак, за такую жертву. Зачёт!
Наконец, поколотые дрова кончаются, и Борис спрашивает у Антона:
– Колоть умеешь?
Я хочу возмутиться: если сейчас мы ещё будем колоть кучу дров, то освободимся не раньше, чем после обеда! А нам надо ехать. К тому же не такая это была шикарная вписка, чтобы работать тут, как каторжным!
Антон меж тем смиренно соглашается, берёт колун и идёт колоть. Наконец, выбрав минутку, когда Борис куда-то исчезает, я говорю:
– Антон! Может, хватит? Нам надо ехать!
Но он так не считает, по-видимому. Ещё одну ночь здесь я не переживу – это похоже на рабство. Нечто заставляет людей приходить и работать, несмотря на невыносимые условия. Я здесь совсем, совсем не ради этого!
Борис возвращается, и судя по всему, к этому времени в его голове созревает план, как можно использовать мои знания. Он громко и торжественно восклицает, сильно картавя:
– Токсокароз!
– И чо? – мне нужны пояснения.
– Ты же знаешь, что такое токсокароз? – уточняет он.
– Ну да. Глисты, – говорю простыми терминами зло и устало.
– Как от них избавиться?
Чувствую себя как на приёме в ветклинике – как будто пришёл муторный конфликтный владелец с животным, который не хочет идти на контакт, но ему нужны сведения и ответ на вопрос: «Что делать?». Для таких все врачи – идиоты, хоть в лепёшку расшибись.
Скупо и поверхностно раскрываю свои знания по токсокарозу. Да, аскариды, похожи на крупные макароны, живут в кишечнике. Собаки и кошки – основные хозяева. Личинки, мигрируя в организме, могут вызывать бронхиты. Опасны для маленьких детей – у них личинки мигрируют особенно интенсивно.
– Во-о-от! – орёт Борис. – И что делать? Они же могут и в глаза мигрировать! Ослепнуть же можно!
– Если личинка инкапсулировалась, то тут уже ничего не сделать. Разве что отрезать глаз, – отвечаю я нарочито грубо. – Проще заниматься профилактикой и периодически гнать глистов.
«И соблюдать элементарную гигиену», – хочется добавить, глядя на его чёрные от грязи руки. Вместо этого я продолжаю:
