И в этот момент цепляю своим парео какое-то растение, густо покрытое колючками – мелкие семечки мёртвой хваткой внедряются в платок, я спотыкаюсь и едва не падаю. Эти микроскопические, но колючие, как иголки семечки будут потом мучительно выковыриваться мною из платка два дня подряд. Споткнувшись так, я, наконец, замолкаю.
Идём вдоль пустынной, широкой, гладко заасфальтированной трассы. Справа и слева от неё пасутся коровы, которые периодически выходят из леса, изучающе смотрят на нас, переставая жевать, и идут себе дальше. Где-то там – Манжерокское озеро. Идём и идём, километров, наверное, пять.
Наконец, нашему взору открывается широкое поле с коровьим стадом, – чистые молочные коровы, увидев нас, медленно расходятся, освобождая дорогу.
– Доить умеешь? – Антон делает жест, как будто он держит корову за рога.
Шутит он, что ли: чужую корову доить? Молчу. Шутит, конечно. Просто я так устала, что юмора уже не воспринимаю. Прямо перед нами – луг. Вдалеке внизу – огороженная с обеих сторон дорога. Кроме металлических ограждений, вдоль неё идут высокие придорожные фонари. Эта трасса, тоже отлично заасфальтированная и пустынная, уходит за горизонт.
– Анто-о-он, – ною я. – А давай я посижу с рюкзаками, а ты разведаешь, куда дальше идти, а? Я больше не могу.
Но Антон молча идёт дальше. Мы идём к дороге. Вечереет.
– Анто-о-он, – делаю я вторую попытку. – Дай печенек.
– Опя-я-ять? – вопрошает Антон. – Ты что, ешь просто так, а не от голода?
– Я больше не могу идти, – сознаюсь я.
У меня болят все суставы ниже талии и сердце от жары готово остановиться ещё позавчера.
– Пошли давай.
Безучастно ползу следом за ним по мере своих сил. Почему он не понимает, что мне тяжело? Я и без рюкзака бы уже устала столько идти! Молчаливо ною внутри себя…
Мы перешагиваем через ограждение и переходим пустынную дорогу, – пока мы спускались к ней, так ни одна машина и не проехала. Углубляемся в лес, где, согласно навигатору должно быть озеро. Вместо этого утыкаемся в какие-то камышовые заросли, похожие на болото: возможно, когда-то оно и было озером, но сейчас это просто заросли камышей и рогозов. Всё бы ещё ничего, но тут нас атакуют тучи комаров.
– Комары, Антон! – пищу я, стремительно надевая куртку с капюшоном и пряча руки в рукава.
– Сиди здесь. Сейчас я всё разведаю, – говорит Антон, скидывая рюкзак и уходит, покрытый серой звенящей комариной тучей.
Достаю из его рюкзака печенье и ем: при этом руки спрятаны в рукава, а из капюшона торчит только часть лица. Если я сейчас не съем печенья, то я съем Антона. Через несколько минут он возвращается.
– Озеро рядом. Это его заболоченная часть, – говорит он, глядя на мой угрюмый вид.
Хрум-хрум-хрум… Надеваю рюкзак. Идём. Печенье я не выпускаю из рук, потому что это единственное, что может меня сейчас утешить. Антон никак это не комментирует.
Мы находим озеро там, где оно на него похоже – вода и кубышки возле другого берега, – ничего особо примечательного. Заметно вечереет.
– Где остановимся? – в кои-то веки совещается со мной Антон.
– Здесь комары, – констатирую я. – Может, вернёмся обратно, на поле?
Соглашается. Видимо, мой вид, окружённый комарами, с полупустым пакетом из-под печенья говорит сам за себя. Чувствую себя обузой.
Солнце быстро погружается в тучи, толпящиеся у горизонта, и окрестности окутывает кромешная темнота, до которой мы едва успеваем набрать миниатюрную охапку дров. Наверху, на пригорке растут несколько берёз, и среди них расположено кострище, сложенное из камней, так что мы решаем остановиться возле него. Каким-то образом, в темноте, раскладываем палатки и начинаем колдовать над костром – это превращается в мучение, потому что здесь луг, за дровами надо идти в лес, а уже темно. Антон исчезает во мраке, взяв налобный фонарик, и вскоре появляется из темноты с кусками деревяшек. Я же наламываю маленьких сухих веточек с растущих берёз.
В закромах находится кусочек бересты, разжигаем костёр – сначала он не хочет разгораться, но потом раздувается ветром. Варим гречку, пьём чай с хлебом и сгущёнкой. Долго потом пытаюсь затушить разгоревшиеся головёшки, чтобы не устроить пожар – всё поле покрывает изрядно иссушенная солнцем трава.
Каждый раз, вечером, возникает ощущение, что прошёл не один день, а как минимум неделя. И не одна неделя прошла, а месяц. И не месяц совсем, а полжизни. Это странная растянутость времени не перестаёт меня поражать. Жизнь как будто замедляет свой стремительный бег в этой череде событий, превращаясь в выживание: как найти место, дорогу, еду, питьевую воду.
Ночью начинается дождик: не проходящий, долгий, с небольшими передышками во времени. Пару часов просто лежу в темноте палатки, боясь уснуть. Усталость в итоге берёт своё, и я попадаю в сон.
Я – клетка. Меня отвергли. Весь, большой организм отверг меня, исторгнув, отшелушив. Я – одна, и это тоскливо: маленькая, одинокая, отброшенная целым организмом, никому не нужная клетка.
