Если до них идти часа три, и выйти с утра, то к вечеру мы как раз успеем вернуться, чтобы не ночевать в тайге, да ещё в свете предсказуемых заморозков. Но хозяина нет, спросить о ночлеге не у кого, а Антон на моё предложение молчит. В итоге мы выходим и направляемся к озёрам в ночь, встретив Сергея уже на дороге, в десяти метрах от дома. Это седой позитивный дядька, с хвостиком на затылке и в шлёпанцах на босу загорелую ногу. Клапаном рюкзака, надетого за плечами, зажат зелёненький пушистый веник из веток лиственницы, видимо, для намечающейся бани. Вместе с Сергеем идут двое ребят. Здороваемся.
Он спрашивает:
– На озёра?
Антон согласно кивает.
– Н-н-ну… – протягивает Сергей неуверенно, оценивая взглядом нашу экипировку, – попробуйте… Попробуйте… – и предупредительно добавляет: – Холодно очень!
Я тихонько стою сбоку от них, закутанная в платок из верблюжьей шерсти и подозреваю, что он безнадёжно прав. Не зря та белоснежная вершина, обильно покрытая снегом, сияет так ослепительно – таять или бледнеть она не собирается.
Ветер дует острый, зимний. Ночь обещает стать запоминающейся и бессонной от холода, однако, моего мнения никто не спрашивает. Я всё больше люблю свою найденную на обочине палку – опираясь на неё, идти гораздо легче – не зря их рекомендуют брать в горы, и даже продаются специальные, треккинговые. Быстрее с ней я не пойду, но дальше и дольше – возможно. Моё колено благодарно перешло в стадию нудной, отдающейся только при нагрузке боли, прекратив бить иголками при каждом шаге. Уже хорошо. Счастье – это когда ничего не болит.
Чем дальше мы идём, тем божественнее открывается величественная верхушка белоснежной горы, которая выделяется в гряде таких же, но менее высоких подружек. Сияющий снег слепит даже под лучами заходящего солнца. Бесконечно снимаю и надеваю очки, не в силах поверить в то, что горы и я находимся на одной территории, и что всё это происходит наяву. Антон тоже шокирован. Он твердит:
– Поверить не могу. Мы на Алтае. Этого не может быть, но это так…
Между горой и нами, в низине междугорья, возвышаются дружно растущие лиственницы и ели. От того, что они растут ниже, мы видим их светло- и тёмно-зелёные верхушки, образующие бесконечный бархатный ковёр, из которого кое-где одиноко высятся сухие голые стволы мёртвых деревьев. Отдельными пятнами в ковёр вплетаются жёлтые золотистые берёзы, и местами они образуют целые рощи. Это великолепие поражает слева. Справа дорогу обрамляет ровный скол серо-коричневой, с острыми, вертикальными, словно вырубленными выбоинами скалы. На её верхушке редкой полоской отдельно друг от друга растут деревья, мелкие чёрные силуэты которых отчётливо просвечивают на солнце.
Склон скалы бордов от кустов малины. В некоторых участках скала «цветёт»: каким-то чудом живущий на камнях кустарник окрашивает её в малиновые, оранжевые и горчичные пятна.
– Ах-х-хренеть… Ах-х-хренеть можно, – произношу я, вытаращив глаза и бесконечно поправляя очки. И оборачиваюсь назад.
Крыша моя и так плывёт от этих открыточных слева и марсианских справа видов, поэтому оборачиваться назад было большой ошибкой, ибо сзади, во всей красе передо мной открывается ожившая картина Рериха. Именно эти краски, как и говорила Маша. Вершины гор на горизонте, каждая из которых окрашена в один из оттенков сиреневого, и над ними розовыми полосками прочерчены тонкие перистые облака.
– А-А-А! – ору я в полный голос. – РЕРИХ! Это же Рерих! Смотри, Анто-о-он!
Антон подтверждает, что да. Таки, Рерих.
Делёжка впечатлениями минимизирует езду крыши от бьющих своей нереальностью видов. Изрядно ошалев, мы идём всё медленнее. В это время слева от снежной горы открываются такие же белые соседки – целая гряда, уходящая вглубь, к горизонту. Более низкие горы сплошь покрыты зелёным пёстрым лесом, контрастируя с ослепляющим белизной снегом, – всё это складывается в оглушающую своим величием и красотой картину.
Моё воображение оказывается убитым раз и навсегда.
Великолепие этого творения не оставляет никаких слов для описания, оставляя только ощущение глобальности окружающего, на фоне которой можно казаться разве что жалкой убогой точкой. Я просто стою, оглушённая этим зрелищем, вспоминая слова Василия, а потом и Астама про то, что если кто из алтайцев или других тюркских народов полезет на Белуху, то он сойдёт с ума. То, что мы видим – не Белуха, но даже этих видов более, чем достаточно.
Итак, по ходу, крыше капец. Полный капец.
Ты – как рыба, которая плавает в океане и спрашивает у всех: «Где дом? Где дом?» (Танит).
