– Ору на него: «Ты чо, совсем страх потерял?». Вывожу на улицу, а он давай задом вилять, головой крутит. Я ору, ткнула его пару раз в морду. Между оглоблей таратайки давай задом заводить, а он не идёт: кружит, и – ни в какую! «Первый раз оглобли видишь, что ли? Заходи быстро! Зерна-а-а обожрался!». Завела кое-как. Седёлку одела, так он опять шарашится. «Чё как первый раз замужем-то!?» – кричу на него, а сама дальше запрягаю. Оглобли дугой скрепила, затянула, а он сам не свой. Я понять ничего не могу, что с конём-то? Вожжи, всё, продела, зову соседа, поехали, мол. Сели, трогаемся. Буба давай по кругу ходить, по двору. То задом даст, то хрипеть начнёт. Я опять орать: «Ща я из тебя зерно-то выгоню! Ишь, обожрался!». Выехали за ворота, а он едет, как чужой – шарашится всего. Потом в грязную лужу на дороге встал, и давай ногами бить: вся жижа на нас, да с брызгами. Еле из грязи вывели. Сосед вожжи забрал у меня и давай его со всей дури учить. Подъезжаем кое-как к лесопилке. Выходит к нам Паша, рабочий, смотрит на Бубу и говорит: «Эт чё у тебя за конь новый?». Я ему: «Почему новый-то? С какого перепугу?». Тот отвечает: «Дак у твоего ж на морде полоса белая была».
Маша смотрит на нас, замолкнув. Мы начинаем смекать, что к чему. Я громко хохочу.
– Подхожу я к морде… глядь… Где полоса-то? Нету полосы-то. Белая, широкая полоса у моего Бубочки. Грязью, что ли, забрызгал? Смотрю – нету полосы. «Па-а-аша, – спрашиваю осторожно. – А чей это конь-то, а?». Тот плечами пожимает: нету таких коней-то, чтобы запряженными ходили. Тут сосед мой смотрел, смотрел, да и говорит: «Слышь, Машк… Так это ж Петровича. Жеребец необъезженный, который табуны водит…».
Маша замолкает ещё раз, сделав многозначительную паузу. Жеребец, который водит табуны не только не даёт себя запрягать. Таких мужики объезжают втроём, приучая к упряжи, и не всегда удачно. А часто его и не трогают, потому как табунный жеребец как есть такой нужен.
– И что? – хохочу я над недоразумением.
– Позвали Петровича. Он ошалел прямо. «Ты как, говорит, запрягла-то его? Я сам к нему подходить боюсь!». Говорю: «Я теперь тоже к нему не подойду! Твой конь, ты и распрягай!». Короче, кое-как вдвоём распрягли жеребца, отпустили на волю.
– Да как так получилось-то? – спрашиваю, продолжая хохотать в полный голос.
– А мужик один отомстить мне хотел, оказывается. Он меня как-то раз за грудь ухватил… Ну я его голову двумя руками взяла, да и об коленку себе приложила. Вот он Бубу и выпустил, а сам этого жеребца ко мне в сарай загнал.
Ох, Маша…
– Теперь мужики шутят: мы, говорят, к тебе в загон будем необъезженных жеребцов загонять. Авось объездишь.
Идём собираться. Замечаю на столике в комнате краски и кисточки.
– Учу сына рисовать, – поясняет Маша. – Любит он это.
– Мы на картины Рериха смотрели намедни, – говорю.
– Ты поверишь, нет? – говорит Маша восторженно: – На Алтае точно такие же краски, как он рисовал! Один в один: та же сочность и яркость в горах, как на его картинах.
Приукрашивает, наверное.
Потом говорим про сына. Маша рассказывает, как однажды в школе на него накричала учительница, и тот прибежал домой в жутком расстройстве:
– «Ма-а-ам, – кричит, – я больше никогда в эту школу не пойду-у-у!». Портфель бросил, сам плачет. «Что случилось, объясни?». «На меня учительница накричала»… Одеваюсь, иду до школы, нахожу эту учительницу и спрашиваю её: что, мол, происходит, что Вы на моего сына орёте? Она мне отвечает: «Он домашнее задание не записал в дневник». «И что? Нельзя подойти, проверить? Вы что, моего сына первый год знаете, что ли? На него нельзя кричать! Вы хотите каждый день к нам домой приходить и учить его, если он в школу откажется ходить? Хотите?». Учительница сразу примолкла, утихла. Потому что от школы до дома нашего шагать прилично. «Я сейчас заявление напишу, и будете ходить на дом. И учить его будете при мне. Так лучше, что ли?».
Разобралась, в общем.
– Сын у меня очень талантливый, но может иногда так задуматься, что никого вокруг не видит и не слышит.
Отдаю ей рамку от картины, избавившись от лишней тяжести. Ещё хочу дать денег за неожиданно чудесную вписку и баню, но Маша только веселеет при этом, деньги брать наотрез отказывается, подняв обе руки кверху и пятясь.
…Мы готовы идти в путь, но сначала все вместе идём искать косулю, на чужой участок. Маша открывает замки, заходим во двор, обнесённый высочайшим забором из плотных металлических листов. Он огромен, – на территории растут сосны, стоят три грандиозных деревянных дома и хозяйственные пристройки, по аккуратно подстриженной травке гранитным камнем выложены ровные дорожки.
Скинув на траву рюкзаки, трижды обходим вдоль забора всю территорию под лай привязанной поодаль собаки. Косули нет. Выходим со двора. Маша обеспокоена, думает о том, чтобы озадачить местных мужиков поимкой новой косули.
– Всегда выходила прямо на полянку, а сейчас нет… – задумчиво произносит она.
Грустная, провожает нас в путь.
