Свёрток с дёргающимися ручками какое-то время копошится, шевелится, но конец безобразен и неотвратим, и это очевидно. С неба начинает моросить дождь. Я вижу, как она вернётся к нему через час, как преступник на место преступления. Ребёнок будет лежать там же: маленький, холодный, с серым личиком и стеклянными глазами. Это зрелище прорывает во мне крик из глубины души.
– Сто-о-ой! Сто-о-ой! Не-е-ет! – ору и ору ей вслед.
Идёт понуро, но быстро. Дура. Вот, дура!
– Хватит! Отменяю! Хватит! Сто-о-оп! – я рыдаю и говорю первое, что приходит в голову: – Джая, сделай же что-нибудь! Джая! Ты же мужчина!
– «Ты за рулём, ты и рули», – отвечает Он цитатой из анекдота, проигнорировав крайнюю фразу. И даёт напоминание: – Отправляешь в Свет. Наполняешь любовью. И тебе не обязательно каждый раз досматривать трэшаки41 до конца.
Ах, да… Как же это делается… Сейчас. Сейчас. Отправляю всё это в Свет.
Посылаю любовь обоим – и ребёнку, и ей, уходящей прочь. Вернее, себе, той, из той жизни. Сложно что-то манифестировать, нервничая, однако, я усиленно визуализирую поток любви, идущий сверху, и наблюдаю его движение. Девочка спотыкается, теряет с ноги второй шлёпанец и останавливается, как вкопанная.
– Беги! Беги назад, дура! – кричу я, даже слишком эмоционально выдав последнее слово. Она вздрагивает так, будто слышит меня и роняет шлёпанец, зажатый в руке, на землю.
Глаза расширены от того, что да! Слышит!
В следующее мгновение она уже бежит назад, босиком по чёрной земле.
– Заземляйся, девочка, где там уже твоя женственность, – ворчит Джая себе под нос, глядя на неё: кулаки Его сжаты так, что пальцы побелели. И между делом ровно говорит: – Отменяю «дуру».
Кажется, Он тоже переживает. Пока ещё не слишком поздно. Совсем не поздно. Не так, как это уже случилось ранее.
В осознании ужаса от содеянного, она бежит, падает, встаёт, ударяется о торчащие конструкции и технический мусор, не замечая этого. Наконец, подбегает к ребёнку, подхватывает копошащийся кулёк в дрожащие руки и вытаскивает носок из его маленького рта. Острый хриплый вздох, и громкий отчаянный крик о помощи прорывается наружу.
Она плачет вместе с ним, сидя на свае, качает, прижимает к тёплой груди, отогревает холодные пальчики рук дыханием.
В это время Джая говорит:
– Наилучшим, наивысшим и комфортным! – и, ворчливо: – Всему учить надо…
– А я разве не так всё переписала? – просто хочу уточнения.
– Носок. Грязный, – Джая, кажется, говорит для тех, «кто в танке», и это обо мне. – И малыш поимел опыт удушения. Это ни фига не комфортно, есличо.
– Ах, ты ж… Надо раньше её остановить, да?
Джая изображает фэйспалм42 и потом просто интенсивно и многократно кивает головой, не в силах выразить словами то, что чувствует.
Ладно, ладно. Ещё разок… Теперь поспокойнее, и я смогу всё переписать получше.
Ребёнок лежит на бетонной свае и кричит всё сильнее и громче. Девочка торопливо скидывает шлёпанец с ноги на землю и, суетясь, стаскивает с ноги грязный серый носок.
Стоп! Всё застывает, словно время остановилось. Я наполняю их любовью ещё раз, и на этот раз спокойнее и ровнее.
Словно розовая дымка, она начинает окутывать их, и затем преобразуется в субстанцию, переливающуюся всеми цветами радуги. Я ощущаю, как молоко приливает в маленькую грудь этой молодой неопытной мамы, нежно распирая её изнутри любовью. Её руки начинают светиться безупречным белым сиянием, и это тоже любовь. Давай же! Прими правильное решение! Ты сможешь! Я в тебя верю! Я так хочу этого, так хочу… Любовь – не болит и не убивает.
Медленно, очень медленно девочка опускает руку с зажатым в ней носком на коленки и начинает плакать. Я всё ещё структурирую это облако из волшебной субстанции, наполняя их любовью. Ребёнок затихает. Широко открытыми глазами он удивлённо разглядывает радужные волны, проплывающие над ним.
Наконец, девочка надевает носок обратно на ногу, берёт ребёнка на руки и даёт ему грудь. Ротик присасывается к груди сочной присоской и, блаженно чмокая, сосёт. Мамино молоко – это жидкая религия, олицетворение самой любви. Пей его, малыш, пей…
Я переписываю сценарий, чтобы она всегда так бережно и горячо любила его, чтобы обстоятельства жизни позволили вырастить ей ребёнка наилучшим, наивысшим и комфортным образом.
Тучи на небе светлеют, и в появившийся голубой просвет неба выглядывает тёплое ласковое солнце. Так-то лучше.
– Ещё тебе нужно простить за всё это саму себя, – в завершение говорит Джая и, планируя будущее, добавляет: – И женственность пробудить.
– Чо? – переспрашиваю я.
Джая в очередной раз закатывает глаза и бубнит себе под нос:
– Мирра мне в помощь…
Мы снова оказываемся в комнате с бордовыми обоями. Светловолосая девушка, освобождённая от верёвок, лежит на матрасе у стены, заботливо укрытая ватным одеялом; у неё слегка припухшее лицо, дышит спокойно и ровно: спит. Закатное солнце мягко золотится в складках бежевых занавесок.
В комнате – ни верёвок, ни плётки, ни мужчины. Тихо.
Джая присаживается рядом с ней на корточки и подтыкает одеяло со стороны спины.
