Как кошка пытается намять место перед укладыванием, так и я ползаю по бугристому дну палатки, волоча за собой спальник и пенку. Удобного, или хотя бы относительно ровного места внутри неё нет, только жёсткие бугры от корней снизу. Сворачиваюсь в тугой комок между двух бугров и впадаю в отчаянное оцепенение.
Снаружи с наступлением темноты начинается шум: как будто какие-то животные ходят вокруг меня. Я не знаю, кто это. Может, бурундуки. Может просто листья с деревьев падают. Может, медведи. Шумное обнюхивание через стенку палатки обрушивает на меня лавину ужаса. Я не знаю, что это за животное, и просто начинаю орать. Ору громко, собравшись в комок и ожидая самого худшего. Звуки снаружи на какое-то время затихают. Я не вылезу наружу. Ни за что. Жрите вместе с палаткой и тентом!
На ум приходит ясный образ девушки из страховой компании, которая удручённо говорит: «Надеюсь, что медведь Вас съест не сразу». Действие страховки давно закончилось, но это ничего не меняет.
«Алтай… Батюшка… Не выдавай меня… Земля-я-я…» – умоляю я, скорчившись бубликом на жёстких лиственничных корнях. Они похожи на пальцы огромной руки, и я представляю, будто большой великан держит меня на ладони, серьёзно разглядывая. Алтай открывает мне, что вокруг отнюдь не враждебные животные, а такие же существа, как я. Все мы – пазлы, и хорошо, когда каждый на своём месте. Каждый составляет маленьким собой общую картину мира. Будь что будет.
Пазлы, когда они на месте, не отдаются заусенцами, когда ведёшь по картине рукой, и мне нужно отыскать своё место, не конфликтуя в ней. С этими мыслями я заставляю себя расслабиться хотя бы физически – то есть я как бы сплю, но осознанно. Какая-то часть мозга бодрствует, прислушиваясь к звукам снаружи, а остальная старается не слышать их, чтобы отдохнуть. Во мне нет надежды, что я переживу эту ночь. Есть только смирение и усталость.
В полусне появляется як, покрытый длинной чёрной шерстью, за которую я берусь пальцами правой руки около его мощной шеи:
– Дай мне храбрости пережить эту ночь…
Полностью доверившись, иду за ним… Туман густой, белесый, тонкой взвесью висит в воздухе, вибрирует. Мы идём сквозь него. Шумно дышит мой як, вдыхая холодный сырой воздух. Под ногами мох пружинит, птицы где-то тревожно кричат. Сжимаю пальцы на густой, жёсткой шерсти, и як ведёт меня сквозь туман, дальше, равномерно ступая тяжёлыми мощными ногами по одной ему ведомой тропе. Мой тёплый, добрый проводник. Затем он ложится на землю, и я, свернувшись калачом – у его головы, под бородой. Снизу – мягкий мох, сверху – нависает мой мохнатый чёрный тёплый як, охраняя, оберегая и защищая. В ощущении безопасности проваливаюсь в сон ещё глубже.
Утром просыпаюсь от озноба и первым делом растираю задубевшие пальцы на ногах. Неужели я живая? Не может быть… Вокруг палатки – никого, и всё опять в белом инее. Развожу костёр. Вытягиваю к нему ноги в носках, долго греюсь, прежде чем пойти за водой и съесть ещё один сублимат. В пальцы потихоньку возвращается чувствительность. Одеревеневшими руками залепляю мозоли на ногах пластырем, потом иду за водой.
Ручеёк журчит жизнерадостно, черпаю воду, кастрюлька звонко брякает о льдышки на травинках, растущих рядом. Пока я пью чай, раскинутый тент лежит на кустах, но сохнуть отнюдь не собирается: здесь полумрак, и солнце ещё не скоро проникнет сюда сквозь деревья. Всюду хрусткий иней, и воздух пахнет свежестью и морозом.
Ждать не буду. Собираюсь, надеваю рюкзак и иду.
Дорога двоится, расходится в разные стороны, иду по одной из них. Следы от машин – глубокие борозды, оставленные колёсами – зияют чернотой. Замерзшая грязь, покрытая коркой льда, держит мой вес, и я смело наступаю там, где в другое время можно было бы провалиться по колено.
В конце концов дорога упирается в речку. Ищу перекинутое через него бревно, по которому можно было бы перебраться на тот берег, нахожу, но оно обледеневшее настолько, что идти в ботинках, да ещё с рюкзаком равнозначно сотрясению мозга с высоковероятным летальным исходом. Торчащие из воды камни тоже покрыты скользким льдом, журчит прозрачная ледяная вода.
Потрошу рюкзак и кидаю вещи на тот берег, частями. Потом – палатку. Следом летят ботинки – один и второй. Иду по бревну босиком, оставляя на холодном белом инее отпечатки следов, на том берегу обуваюсь и, довольная, топаю дальше. Не успеваю пройти и пять минут, как дорога снова упирается в бурный ручей. Не хочу переходить его. Иду вдоль ручья, по тропе, и она утыкается в ещё более широкую реку, а сама поворачивает обратно.
Маша говорила, что заблудиться на этой дороге невозможно – мне оказалось по плечу и это. Милоташно-то как, ахххренеть…
