– Ольга Юрьевна! Собирайся! Поехали!
Уф-ф-ф!
– Мара-а-ат! Как ты меня напуга-а-а-ал!
Едва не падаю в костёр от потери сознания. Из темноты в свет костра шагает он, Марат.
– Я думала, меня убивать приехали! – кричу с облегчением. – Нельзя же так пугать!
Какое счастье-то, что это Марат… Теперь я точно не пропаду. Он спокойно отвечает:
– Снег сегодня ночью обещали. Заморозки. Так что поехали домой.
– Да… Я сейчас… Я быстро…
Костёр горит. Марат держит фонарик, пока я торопливо пакую вещи обратно в рюкзак: еда, спальник. Затягиваю ремни.
– Сарлыка здесь нет, – повторяюсь. – Вот только шкура лежит.
Мне приходит в голову мысль взять от неё кусочек. С собой.
– Марат, можно я отрежу кусочек от этой шкуры? – спрашиваю у него.
– Да, можно, – говорит он. – Давай помогу.
Шкура очень толстая, но моим ножичком Марат быстро отпиливает от неё маленький кусочек с чёрной шерстью.
Потом я тушу костёр, попутно спрашивая у Марата:
– Объясни мне: в традициях Алтая нельзя лить воду в костёр. А как же здесь? А степные пожары?
На что он отвечает:
– Да, огонь это святое. Но на природе костёр лучше затушить, потому что пожары гораздо опаснее.
Заливаю костёр водой из бутылки, поливая ещё на всякий случай землю вокруг. У славян есть ритуал, когда водой поливают вокруг костра, тоже, вероятно, с противопожарной точки зрения, если не углубляться в традиции.
Надеваю рюкзак и беру свою палку.
– Палку с собой берёшь? – спрашивает Марат.
Это какое-то дежавю.
– Ага, – киваю головой.
Куда же я без палки? Выхожу, плавно обогнув верхнюю балку головой и на этот раз избежав удара. Закрываю дверь, выходим за калитку. Чуть поодаль стоит уазик, горят фары. Идём к нему.
Я снимаю рюкзак, запихиваю его в кабину, сама сажусь рядом и держу палку, уткнув её в пол, но, когда машина трогается, понимаю, что от такой качки рискую проткнуть себе глаз, поэтому наклоняю её вбок, – так и еду, придерживая рюкзак другой рукой.
Светом фар машина прорезает темноту, подскакивая на ухабах и кочках. Сначала она подминает сухую траву под колёсами, но потом Марат каким-то чутьём выруливает на дорогу, и машина едет ровнее. В свете фар белыми точками вьётся мошкара.
Мы пересекаем ручей, который я переходила по кочкам, потом подъезжаем к воротам. Хочу выскочить и открыть их, но Марат меня опережает.
– Сиди, – говорит он.
…В этом жутком мраке какое-то время мы едем молча, но потом я не выдерживаю:
– Марат!
– Что? – спрашивает он, сосредоточенно глядя на дорогу.
– А могу я увидеть живого яка?
На что он твёрдо и быстро отвечает:
– НЕТ.
Это «нет» переворачивает моё сознание. Это происходит прямо здесь, в тёмной кабине машины, пока мы едем до стоянки. Мне становится совершенно очевидным тот факт, что никуда я больше не поеду никого искать, потому что это безрассудство, из-за которого страдают другие люди. Они пытаются мне помочь, отрываясь от своих жизненно важных дел, необходимых настолько, насколько это только может быть связано с выживанием в этих условиях, и терзать их поиском того, чего однозначно НЕТ – не имеет больше ни малейшего смысла. «Их», собственно говоря, – это его, Марата.
Утыкаюсь взглядом в боковое чёрное стекло машины. Приходит какое-то успокоение, как будто на самом деле як уже привёл меня туда, куда надо, и дальше искать нечего.
Вторая часть осознанности приходит с пониманием ценности моей жизни. То, что Марат, который едва меня знает, приехал ночью, чтобы забрать из тайги, хотя абсолютно не обязан был этого делать, даёт мне основание думать, что я достойна того, чтобы обо мне беспокоились.
Хотя, возможно, дело в Марате и его человечности, а не в ценности моей жизни, как таковой? После этого вопроса в моей голове появляется голос Джая, который так долго молчал. Коротко и сочно Он говорит:
– Дура, – после чего торопливо продолжает сам себе: – Отменяю, отменяю…
Марат. Он настолько тотален, настоящ, фундаментален, что становится для меня воплощением самого Алтая. Как будто бы я общаюсь не с человеком, а с целым миром: мощным, удивительным, загадочным, драгоценным, излучающим энергию природы и всех её проявлений. Даже пёс Барбос, завидев Марата, начинает, поурчивая и, в буквальном смысле слова улыбаясь, поочерёдно подскакивать на всех четырёх лапах, проявляя преданность и готовность служить. Это авторитет, который очевиден и не требует доказательств. Это полнота, наполненность, насыщенность, самодостаточность, само спокойствие, сама Сила. От него исходит бешеная по силе проявления энергетика, в окружении которой хочется быть, быть и быть, причём быть именно Женщиной – спокойной, милой и кроткой.
И когда воплощение Алтая говорит мне «нет»… я смиряюсь.
Мы приезжаем на стоянку, заходим обратно в дом. Дилымчи смотрит на меня так, будто видит в первый раз.
– Здрасьте, – говорю я.
Дежавю номер два. Наконец, она узнаёт меня. Достаю кусок мяса и остальные продукты.
– Вот тут мясо, как бы не пропало…
– Завтра приготовим, – говорит Марат, забирает его и уносит в сени.
Кроме Дилымчи в доме находится муж Зои, и я понимаю, что кровати три, а нас четверо. Когда Марат возвращается, спрашиваю его шёпотом:
