…Штопаю башмаки методом, каким пользуются хирурги, пришивая оторванную кожу на подбородке у котов. Для этого протыкаю подошву иглой от шприца, которая служит проводником, и просовываю в просвет иглы леску с обратной стороны. Иглу извлекаю, а леска остаётся.
В итоге, исколов все пальцы и сломав иглу, чиню ботинки: узловатые прерывистые швы делают их «усатыми» из-за торчащих «хвостиков». Авось дотянут до дому и из питерского метро не выгонят…
Дилымчи в это время рассказывает про алтайский быт и про свою трудную жизнь. Достаёт и показывает талкан – крупу из ячменя, обжаренного в казане и перемолотого – один из основных алтайских продуктов, древнейший злак на земле: полноценный, сытный, с кучей витаминов.
– Есть ещё сыры. Пыштак и курут, он же сырчик.
Дилымчи добывает откуда-то плотный светло-оранжевый сыр, кладёт на стол и режет ножом на крупные куски. Он очень твёрдый, и накануне уже появлялся на столе.
– Можешь попробовать, – сказали тогда мне, а Марат осторожно добавил:
– Только… с непривычки много не ешь.
Я положила в рот микроскопический кусочек сыра, вернее даже: крошку треугольную, отпавшую во время разрезания, после чего с туалетом пришлось познакомиться поближе. Так что теперь я только киваю головой, запоминая название этого продукта. Может, поэтому в Тихонькой продавщица не посчитала просроченный йогурт испорченным? Желудки, про которые говорят: «и ежа перепреют»?
Дилымчи, подтверждая мои слова, кладёт в рот кусок курута, размером с грецкий орех и катает его во рту:
– Кальция в нём много. Полезный, – говорит она.
Получают курут в процессе дистилляции молока, заквашенного особым образом – это сухой обезвоженный сыр, побочный продукт от получения араки, молочной водки.
Мне сложно себе представить, как можно оставить бидон молока в тёплом доме и «забыть» о нём, пока он не начнёт пениться, ведь там же новая жизнь должна зародиться! Тем не менее, молоко стоит, заквашивается, пенится, а потом его перегоняют. Остаётся осадок, который подвешивают в мешке, а потом ещё и сушат. Термоядерный продукт, честно. И вкус – на любителя.
Это воистину мощный народ, если они могут без последствий есть такое.
…Дилымчи рассказывает, как тяжело жилось раньше. В свои годы она сама себя обслуживает, топит печку, доит корову.
– Раньше, при Хрущёве, надо было сдавать двести яиц в год. И больше одной коровы во дворе держать не разрешали. Коров доили вручную, – она показывает изуродованные артритом руки. – Мороз, холод, а доить надо. В колхозе раньше вручную доили. Сейчас аппараты, а раньше – вручную, – тяжело вздыхает. – Ячменя не было. Муки не было. Ничего не было. Сейчас вон белая мука есть, а раньше не было, – она говорит о белой муке, как он счастье.
Как представитель горожан, ощущаю себя «зажравшейся».
– При Ленине алтайцев сгоняли и расстреливали. Просто говорили, что собрание, но не говорили зачем и какое. За белые ленточки.
Чистота намерений, олицетворяемая белым цветом лент, принималась за пособничество белогвардейской армии.
– Раньше вон как, – вспоминает Дилымчи, – по две, три, четыре семьи жили в одном доме. С маленькими ребятёшками. И не ссорились, хотя есть было нечего. У нас, в деревне кислица, трава всякая… мы здесь летом могли выжить, а в городе как выживать?
Выживали буквально на подножном корме…
– В школе как учились? Учительнице давали одну тетрадь, на всех, – Дилымчи показывает руками, – и вот так её, на полоски разрезали. Получалось несколько узких тетрадок. Каждому – по такой тетрадке и по одному карандашику. Так и учились.
Думаю про изобилие альбомов, тетрадей и блокнотов в нынешних магазинах.
В окне-«телевизоре» в это время проходит конь, волоча за собой верёвку с колышком на конце.
– Ой! – кричу я. – Там конь отвязался и пошёл!
– Пускай ходит, – Дилымчи спокойно смотрит в окно на коня и добавляет: – Хромает…
Я упорно вглядываюсь в коня, который радостно бродит вокруг, не веря своей свободе, и не замечаю никакой хромоты. Бросаю эту затею.
…Спускаюсь к бане: она уже тёплая, и осталось одно полено, самое большое. Ворошу пылающие головёшки – мощный огонь пылает ярко-оранжевым.
Прогуливаюсь ещё раз вдоль забора и тут замечаю маралов: четыре красавца оленя стоят на безлесом участке горы, на самой её верхушке, поедая траву. Олени… Настоящие, живые, дикие олени!
Возвращаюсь.
– Я видела маралов! – радостно, взахлёб делюсь с Дилымчи.
– Где?
– На самом верху горы!
– Понятно, – отвечает она.
На полу стоит ведро воды, и я предлагаю:
– Полы помыть?
Дилымчи какое-то время оглядывается вокруг, недолго думает и потом разрешает, показывая этим определённую степень доверия, – для меня это счастье.
– Ну что там баня? – серьёзно спрашивает она чуть погодя.
– Готова, – киваю. – Вам помочь?
– Нет, – сурово отвечает она и уходит в баню.
Наверное, здесь 79 лет не считают возрастом, когда можно просить потереть спину в бане. Никаких поблажек к себе, суровая религия аскетизма и выживания. Это я, городская хилая барышня, хожу с палкой, а Дилымчи – без.
Потом она возвращается, и мы думаем сварить картошку на ужин.
– Могу почистить, – говорю я.
