– Ну, думаю, он теперь сюда ни ногой! – тоже смеюсь я.
Дождь не прекращается.
– Сегодня цыплят видела, – говорю Марату, – совсем маленьких! Крошечные, пушистые! Как они не замерзают-то?
– Замерзают, – отвечает он. – Много их пропадает и так, почему и говорят: «Цыплят по осени считают». Собака моя вторая – видела привязанную? – спрашивает попутно он. Киваю головой, – раньше душила. Потом я с ней на охоту сходил пару раз. Образумилась. Поняла разницу – кого можно, а кого нельзя. Собак же учить надо: белковать, да на соболя ходить. С кошками так же.
– С кошками?
– Да. Кошки – они крольчат душат, их тоже учить надо. Я хотел котёнка взять, но мама из-за крольчат против. У меня был другой, тоже очень умный пёс, – Марат печалится. – Ходил каждый день с ним через маральник. Потом однажды я не пошёл. А пёс пошёл: искать меня, значит. А собакам в маральник нельзя. Бригадир и застрелил.
Грустно это слышать.
– А Барбос?
– Барбос-то? Тоже умный. Он кроликов возвращает.
– Как это?
– Когда хищная птица какая кролика ворует, он следом бежит и отбивает его. Потому что птица с кроликом в лапах низко же летит, тяжело ей.
Киваю, улыбаясь.
– Отобьёт кролика, возьмёт аккуратно в зубы и несёт обратно, домой.
Вот так Барбос!
Дождь льёт, банька топится. Так бы и сидела вечно, болтая с Маратом сквозь время и капли воды, методично падающие сверху.
– Марат, а как вы в тайге ночуете зимой?
– Заворачиваемся в целлофан и ложимся. Прямо на снег.
Вероятно, это и есть «целлофановая труба», про которую я наслышана.
– Так холодно же! – восклицаю я, поражаясь.
– Холодно, – согласно кивает головой Марат. – Что поделаешь…
– Спальники же есть… Тёплые… И палатки.
– Палатка ещё ни одна не выдержала.
И здесь, что ли, пьяные мужики отовсюду падают, ломая дуги?
Марат говорит ровно, взвешивая каждое слово. Его слова, словно красивые камни, гармонично складываются в ровные законченные фразы. Голос такой внутренний, с хриплотой, что хочется сидеть рядом и бесконечно задавать вопросы, чтобы только он продолжал вот так говорить.
– … Я рыбачить люблю, – говорит Марат.
– Да? Я тоже, – киваю головой.
– Только вот никак на рыбалку сходить не могу. Мужики зовут, а я не иду. Всё дела, дела… Кого-то жёны не отпускают. А я сам себя, выходит, не отпускаю. Отговариваю. Надо, наверное, уши заткнуть и сходить.
– Рыбалка – это здорово, – поддакиваю я, мечтательно закатив глаза.
– Можно попробовать увидеть маралов, – говорит Марат: видимо, так он хочет компенсировать неувиденного мной яка, потому что сегодня я здесь последний день: – Вдоль забора можешь походить, иногда они и днём спускаются.
…Он так принимает во мне участие, словно это его главная проблема, – главнее отары из пятиста овец, которых надо перегнать, телёнка, пропавшего из стада, недостроенной бани и больных зубов. Он взял меня под свою опеку и покровительство, превосходно понимая, что я не выживу в этих условиях при всей своей решительности, экипировке и везении. Что рано или поздно найдётся и на меня наказание за пренебрежение многочисленными предупреждениями об опасности.
Даже Джая не сможет уберечь от всего, особенно если это некий кармический хомут, и игры с незаряженным ружьём рано или поздно заканчиваются известно, как: это банально вопрос времени. Одни заморозки чего стоят. Марат знает это. Я знаю это.
– Завтра куда поедешь? – спрашивает в очередной раз он.
До сегодняшнего дня я отвечала: «До Чуйского, а потом до Кош-Агача. И на Джазатор». Теперь я говорю коротко:
– Домой.
– Точно? – он хочет знать наверняка.
– Да, – киваю головой. – Пора уже поумнеть, верно?
…Говорю, что смогу последить за баней. Дождь затихает.
– Спасибо тебе, Марат, за всё, – говорю искренне.
Он смеётся:
– К нам однажды чехи приезжали, в гости. Знали по-русски только одно слово: «спасибо». Так и говорили постоянно: спасибо, спасибо… Вот так и ты…
Он поднимается и куда-то уходит. Я иду в дом, одеваюсь теплее, только на ногах остаются шлёпанцы, пока ботинки, раззявив рты, стоят под кроватью. Надо с ними что-то решать…
– Пойду маралов поищу, – говорю я Дилымчи.
– За забор заходить нельзя! – предупреждает она серьёзным голосом.
– За забор не пойду. Издалека смотреть буду, – успокаиваю её.
Выхожу в сени. Пёс, лежащий на полу, встаёт и подходит ко мне. Из приличия я стараюсь никогда не гладить чужих собак, но Барбос неожиданно подсовывает голову прямо под руку. Глажу его по твёрдому лбу, и он зажмуривает глаза. Признал меня. Что-то понял. Хоро-о-оший…
Иду искать маралов. Маральник начинается внизу долины и ограждён крепкой металлической сеткой. Олени ходят где-то там, в горах, за этим забором, так что я иду вдоль него, в шлёпанцах. Ноги в носках постепенно промокают.
Прохожу вдоль забора туда и обратно. Никого.
Баня топится. Периодически заглядываю в неё, подкидывая дрова. Возвращаюсь в дом. Простое гостеприимное принятие меня чувствуется в том, что нет стеснения в этом доме: я сижу за столом и ем; меня могут оставить в доме одну, едва ли изучив, что я за человек, – и это отношение бесценно.
