– Можно с кожурой сварить, – отвечает Дилымчи.
– Время-то есть, – возражаю я.
Дилымчи машет рукой: чисти, если делать нечего. Мелкую картошку складываю отдельно, курам, остальную чищу, – пальцы под конец становятся ржавого, не отмываемого цвета.
– Огонь надо в печке развести, – говорит Дилымчи, поднимаясь с кровати.
– Я разведу, – говорю я.
– Сумеешь? – сомневается она.
Вот не знаю. В печке уже лежат дрова, и все крупные. Надо наколоть щепы, а я топора боюсь, как огня.
– Не умеешь, – нейтрально констатирует Дилымчи, после чего подходит к печке, ловко колет щепу, за пять секунд разжигает огонь, закрывает заслонку и возвращается обратно, на кровать.
Н-да… Мне здесь не выжить.
– В городе тебе надо мужа искать, – рассудительно говорит Дилымчи и добавляет важное: – У Марата жена в городе. А сам – здесь. Почти не видятся.
Я иду в баню, там тепло. Стираю вещи, вешаю там же… вот бы успели высохнуть до утра…
Марат возвращается затемно: от него слегка пахнет алкоголем.
– Юрьевна, давай тарелку под рыбу, – говорит он, улыбаясь.
– Рыба? У нас есть рыба? – почему-то я говорю «у нас».
Марат кладёт на скамью белый целлофановый пакет, приоткрывает его, и я вижу девять блестящих хариусов среднего размера. На серебристой чешуе некоторых из них проглядывают бурые пятнышки, характерные для окраски хариуса. Открыв рот от изумления, беру одного в руку. Как и положено, он пахнет рыбой: свежей, настоящей. Прохладная плотная рыбья тушка вызывает смешанное чувство восхищения и жалости, а холодное, слегка окоченевшее тельце холодит ладонь.
– Хариус, – торжественно называю рыбу.
– Да, – спокойно подтверждает Марат.
Улыбаюсь от уха до уха, словно ребёнок, получивший волшебный подарок:
– Я буду их чистить.
Марат даёт мне доску, положив её на скамью, рядом с которой я сижу. Рыбу из пакета он перекладывает в тазик с водой, и она лежит там вместе с одиноким ржавым листиком берёзы и парой сухих травинок, продолжая источать свежий рыбный аромат. Сбоку, на внутренней стенке тазика толпятся вспененные в рыбной слизи маленькие пузырики.
Кладу рыбу на разделочную доску, прижимаю её за скользкий хвостик ногтями и снимаю серебристую чешую острым ножиком, идя к голове, – она сходит легко, одним движением. Ловлю себя на том, что делаю это, приоткрыв рот от увлечённости процессом. Потрошу. В желудке у хариусов находятся мелкие камешки, и у одного желудок забит ими особенно плотно.
– Марат! – таращу глаза. – Здесь камни!
– Да. Хариус – это хищник, – всё так же спокойно говорит Марат.
– Он ручейников наелся, что ли? И как теперь он будет камни переваривать?
Или, может, камешки в желудке у хариуса участвуют в перетирании пищи, как это происходит в зобе у курицы?
– Ты умеешь чистить рыбу, – спрашивает и одновременно утверждает Марат.
– Я люблю рыбу, – отвечаю, улыбаясь.
Рассказываю, как ловила её в Карелии, а Марат говорит, что хариус бывает гораздо больше – мол, не хватает ладоней, если обхватить такого руками, если взяться позади головы рыбы. Округляю глаза, верю. Почищенную и сложенную в тазик рыбу Марат слегка присыпает солью и оставляет до утра:
– Утром пожарю.
Показывает мне фотографии. Они чёрно-белые и их мало – фотоальбом наполовину пустой.
– Это мои сыновья, – говорит он с теплом и гордостью.
На стене висит ещё одна фотография, где молодой Марат и другие ребята стоят на крыльце какого-то дома с оленьими пантами в руках. Марат говорит, что на рогах у маралов бывает по девять отростков, и весить они могут до восемнадцати килограммов.
– Пантокрин ещё делают – когда рог спиливают, кровь течёт, её со спиртом смешивают и продают, как лекарство.
…Потом он ложится спать, на кровать – накрывается одеялом и, отвернувшись к стене, быстро засыпает. Смотрю на его широкую загорелую спину: она большая и одновременно беззащитная. Меня пронизывает какое-то странное чувство щемящей нежности и причастности к этой спине и к этому дому, – всё говорит о безоговорочном доверии и не к кому-то там, а именно ко мне.
Как будто Вселенная говорит, что любит меня, и что я достойна доверия. Оглушённая этой мыслью, экономя воду, мою руки от рыбьей слизи. Умывальник очень маленький, резервуар для воды плоский, вмещает едва ли пару литров. Внизу, где слив, стоит совсем игрушечное ведёрко. Оно и понятно – вода приносится вёдрами из реки, текущей далеко внизу.
Всю чёрную ночь в умывальнике капает вода. Лежу в спальнике, глядя в темноту.
