– Это стандартная многократно проверенная процедура, не так ли? – спрашиваю у второго Сергеевича, умоляя этим помочь мне дать согласие на операцию. Он уверяет: да.
Я ничего не отвечаю, и они решают сами, – другого выхода всё равно нет. Один из врачей говорит:
– Может, Вам корвалола накапать?
– О, да, пожалуй, – с лёгкостью соглашаюсь.
Он звонит по телефону и говорит:
– Марина, сейчас к тебе подойдут. Накапай, пожалуйста, сорок капель корвалола или капель Морозова.
Потом поворачивается ко мне:
– Идите сейчас прямо по коридору, потом налево и справа будет стойка.
– Я непременно потеряюсь, – беспомощно уверяю я. – Но всё равно спасибо.
Оба Сергеевича – один за другим – исчезают за дверями реанимации. Думаю, что если я куда-то отсюда стронусь, то обратно дороги точно не найду – решаю сидеть дальше.
Дверь опять открывается, и появляются оба врача, вернее, их головы выглядывают наружу, глядя на меня. Один вполголоса произносит: «Сидит», после чего тяжело вздыхает и говорит мне:
– Идёмте со мной.
И он ведёт меня по коридору навстречу корвалолу: нехотя иду за ним, мучительно пытаясь запомнить ориентиры на поворотах. Мы доходим до развилки, где он говорит:
– Налево – стойка, направо – туалеты.
Благодарю. Иду налево и вижу, действительно, стойку.
– Мне нужна Марина, – говорю. – Марина и корвалол.
Молодая симпатичная девушка спокойно смеётся, встаёт из-за стойки и протягивает мне пластиковый стаканчик с какой-то коричневатой жидкостью. Вымученно улыбаюсь и иду с ним обратно, пробуя раствор: капли жутко едкие. Выпиваю их все. Через десять минут, несмотря на продолжающееся ожидание, приходит спокойствие. Ай да капли, ай да Марина!
Рядом стоит аппарат, в котором есть вода, и я никак не могу понять, как наливается холодная: всё время выходит кипяток.
Я очень запугана ожиданием и неизвестностью; время неумолимо стоит. Умом понимаю, что беспокоиться незачем, что это ни к чему не приведёт, что надо мыслить… как это корявое слово… «позитивно». Но это всё – ум. Дышу диафрагмой, пытаясь занять его.
Вдруг дверь открывается, и Андрея вывозят на каталке два врача и девушка: она белоснежная, словно ангел, ослепительно белая, – и её халат, и светящиеся в лучах золотистого солнца волосы. Цепляю рюкзак Андрея на плечо и тихо следую за ними. Куда его везут? Мужчина, который впереди, идёт спиной вперёд и, потому, видит меня.
Андрей, лежащий под простынёй на каталке, тоже:
– О, ты ещё здесь?
Девушка-ангел поворачивает голову и строго говорит мне:
– Вам туда нельзя.
Останавливаюсь.
– Ну… Вы же привезёте его обратно, да?
После некоторого замешательства врач-мужчина с запинкой говорит:
– …Привезём.
Двери лифта открываются, и пока врачи вкатывают туда каталку с Андреем, он успевает сказать мне: «Спасибо», а я – поднять кверху ладонь с растопыренными пальцами. Двери закрываются, а я какое-то время продолжаю так стоять.
Потом возвращаюсь обратно на диванчик в холле.
…Два часа ожидания. Вечер. Я закрываю огромные окна, едва дотягиваясь до ручек – приходится вставать на цыпочки. Сажусь, вжимаюсь в серый рюкзак Андрея.
Тут появляется молодая медсестра, тоже вся в белом, с какой-то женщиной. Они встревожены, бегут к дверям реанимации, звонят в звонок: им открывает пожилая женщина.
Медсестра говорит:
– Сегодня сюда привезли мужчину… Это его жена.
Пожилая женщина, стоя в проёме, смотрит на меня… на них… и ничего не понимает, потому что его женой представили меня. Чувствую себя самозванкой и узнаю в пришедшей женщине бывшую жену Андрея – Лену.
Вот так встреча. Спасибо каплям Морозова.
Женщина в проёме смотрит то на меня, то на Лену и растерянно говорит:
– Но… у нас только один такой!
Наконец, я подаю голос:
– Всё правильно. Его увезли на процедуру, – и показываю Лене место рядом с собой, отодвигаясь: – Садитесь.
Лена хочет беседовать с врачами, но они уже на операции. Она подходит к тахте, где сижу я, видит его рюкзак и садится. Остальные исчезают. Эгоистично сейчас хранить информацию, поэтому я начинаю глухо говорить обо всём, что знаю, глядя в пространство перед собой. Что инфаркт бывает разный: если сосуд спазмировался полностью и миокард умер, то уже ничего не болит, и организм компенсирует это другими путями. Если сосуд просто сузился, то миокард может быть ещё живой, потому и болит, и его надо спасать. Для этого через бедренную артерию вводят катетер. Я несколько раз тычу в пах, показывая, где это. Лена кивает. Говорю про то, что катетер проводят до самого сердца и с помощью рентгеноконтрастного вещества смотрят на сеть коронарных сосудов. Если сосуд сужен – его бужируют, то есть расширяют. И, поскольку болит уже больше двух дней…
– Два дня? – переспрашивает Лена встревоженно.
– Да… Его привезли сюда из другой клиники, где он лежал в реанимации два дня.
И заканчиваю: окончательный диагноз «инфаркт» пока не стоит; сказали, что к девяти часам вечера будет ясно. Из-за произносимых терминов чувствую себя, как на работе. Мне плохо, и гнетущая тишина сопровождает молчаливое ожидание. Констатирую себе: «Бесконечное ожидание рядом с его бывшей женой» – полное абсолютное попадалово.
