– У окна, конечно же, лучше!
О, спасибо, спасибо Вам! Кладу рюкзак рядом с кроватью. Вырываю из тетради все написанные Андрею письма – там слишком много лишнего – и оставляю чистую тетрадку на столе. Я сейчас напишу ему только… «я люблю тебя»… Беру в руку ручку… Но её кто-то деликатно вытаскивает из пальцев, и это оказывается Джая. Он кладёт ручку на тумбочку рядом с тетрадью и при этом многозначительно и молча смотрит на меня. Что, Джая, что? Вместо ответа Он предсказуемо тает в воздухе.
Медсестра Марина и казашка начинают журить меня за излишнее беспокойство. Я, оправдываясь, говорю, что умом-то я понимаю, а поделать ничего не могу. Смеёмся.
Убегаю по коридору прочь, в надежде найти лифт, не возвращаясь. Мне жаль Лену – она остаётся ждать, никому не представленная. Но я уже бегу к выходу, на воздух, на остановку, в автобус, в метро и, наконец, проникаю в его комнату, где такой знакомый до слёз запах, и его рубашки, и его вещи.
В комнате сладко пахнет душистыми палочками; в единственном, но большом окне – голубое небо, в открытой форточке – щебетание неугомонных даже вечером воробьёв. Кровать взъерошена: одеяло в куче, подушки раскиданы. На столе – вскрытая ампула диклофенака и шприц, в котором плещется полкубика, видимо, его же. Шприц – пятёрка, с толстой иглой. Вскрытая спиртовая салфетка.
Быстро выбрасываю всё это, беря каждый предмет двумя пальцами руки: прочь, болезни! Прочь отсюда! После чего в тишине расстилаю на широком подоконнике его походный спальник – он плотный, с железной прохладной молнией сбоку – и сижу на нём. Несмотря на вечер, солнце жарит немилосердно, но здесь так хорошо… Сухие лепестки подаренных когда-то роз лежат на краю подоконника: они сохранили форму, шуршат, зажатые между пальцами.
Потом перебираюсь на кровать и снизу смотрю на его рубашки, висящие в проёме шкафа. Вид этих мужских рубашек, неподвижно висящих в ряд – рукава, подолы – эта упорядоченность умиротворяет и успокаивает меня. Нечто подобное излучает сидящая спокойная кошка.
Вот уже десять часов вечера, он всё не звонит, а значит его ещё не перевели в палату. Или перевели, но он говорит с Леной… Шлю сообщения, чтобы перезвонил, как только сможет. Жду…
Потом от томительной неопределённости начинаю беспомощно плакать, с телефоном, зажатым в руке, и тут же в звенящем от тишины ожидании телефон громко звонит: едва не роняю его на пол.
– Привет, – здоровается со мной Андрей.
– Привет, как ты?
– Нормально, – голос глухой.
– Ты уже в палате?
– Да…
– Точно всё нормально? – верь ему, ага.
– Да, нормально.
– Там Лена приехала к тебе.
– Да. Ты поэтому плачешь?
– Нет… Я к тебе завтра приеду, хорошо?
– Ладно.
…На следующий день я приезжаю в центр, меня пускают в палату: захожу тихонько, прикрываю за собой дверь. На двух кроватях поверх покрывал лежат мужчины, в одежде. Он – у окна, под одеялом, поворачивает голову, видит меня и улыбается. Бесшумно, на цыпочках, подхожу к его кровати, ставлю сумки на пол, пододвигаю поближе стул и сажусь. Мне так хочется быть к нему ближе, что я скидываю шлёпанцы и забираюсь к Андрею под одеяло, прямо в платье: оно из вискозы, пёстрое и синее. Прижимаюсь к нему спиной, и мне становится тепло-тепло. Он обнимает меня рукой сзади, дышит в волосы за ухом и говорит, что это ему самое лучшее лечение из возможного. Я лежу на другой его руке, на плече которой надета тёмно-синяя манжетка и смотрю в открытое окно, жмурясь от удовольствия: там, на кристально синем небе медленно плывут ослепительно белые облака. Время окончательно останавливается.
На соседней койке просыпается мужчина, видит мои торчащие из-под одеяла босые ноги и деликатно начинает читать книгу. Вдруг прямо у меня под ухом раздаётся странное шипение. В панике:
– О, Господи, что это! – я пытаюсь вскочить с кровати, но Андрей, мягко прижимая меня к себе, говорит:
– Тихо, тихо! Всё хорошо, лежи!
Оказывается, это суточный кардиомонитор каждые несколько минут измеряет давление. И каждый раз я пугаюсь, едва он начинает шипеть и надувать манжету.
На тумбочке лежат пелёнки, пропитанные чем-то кровавым. Я не спрашиваю, что это за кровь, – один её вид меня оглушает. Забираюсь под одеяло с головой – ноги по-прежнему торчат снаружи.
Вдруг дверь открывается, и, судя по голосам, в палату заходят две медсестры и ещё один мужчина. Они определяют свободную кровать новому пациенту, а я, в панике, скатываюсь из-под одеяла на пол, вползаю на стул, поправляя платье и, едва подавляя желание громко расхохотаться, хватаю с тумбочки первое попавшееся – это питьевой йогурт – и протягиваю Андрею:
– Пей!
У меня взъерошенные волосы и виноватое лицо. Все деликатно делают вид, что ничего не видели, а он, улыбаясь, начинает пить йогурт.
Мурашки – самый лучший катализатор.
…Игорь заканчивает говорить по телефону, вырывая меня из воспоминаний. Ах да: я в фуре, с дальнобойщиком, еду на Алтай.
Через минуту молчания Игорь заинтересованно спрашивает:
– Так что? Что там у тебя с мужиками?
– Одного зовут Андрей. Я ушла от него.
– Вот как? Почему?
