– Посиди, – и выкладывает из пакета продукты: нежно-розовое филе рыбы, пакетик специй «Пеперончини», упругие ярко-зелёные кабачки, рис, листья салата, хлеб, белый мягкий сыр.
Я очищаю кабачки от нежной зелёной кожицы, складываю их на тарелку и перебираюсь на широкий подоконник, превращаясь в наблюдателя: сижу в своём новом платье и колготках, обхватив колени руками, и любуюсь, как мужчина готовит ужин. Он необыкновенно сосредоточен и молчалив. Заворожённо смотрю, как облизывает вкусные пальцы. Когда Андрей проходит мимо, я увлекаю его рукой и прижимаю к себе: так мы зависаем и отрываемся только тогда, когда шкворчание на плите переходит в громкое и угрожающее.
Он даёт мне один из величайших уроков, полностью оправдав уход моего мужа. Урок звучит так: «Я начинаю оказывать внимание другим женщинам, когда моя женщина не в состоянии принять мою любовь – целиком и полностью, на все сто процентов». Всё просто: не хочешь, чтобы мужчина ушёл – принимай его любовь, дай ему реализовать себя, как мужчину, через служение женщине. Позволь ему служить тебе, Женщина. Это не подкаблучность даже, а что-то монументальное, волшебное, настоящее. Кажется, называется Отношениями.
Он далеко не совершенство и далёк от моего идеала: увидев его во толпе, я без всяких эмоций и мыслей прошла бы мимо, но стоит мне закрыть глаза и дать волю чему-то глубинному, внутреннему, как оно устремляется к нему навстречу, втискивается, вжимается, замирает и молча зависает в нём.
– Ещё минуточку, – говорю я тогда самым тихим голосом из возможных, – две минуточки… – И мы стоим, вжавшись друг в друга пять минут, или десять… Такие разные внешне, и в привычках, и в предпочтениях…
Так, с закрытыми глазами меня усаживают на стул: ещё какое-то время он накладывает еду, а потом я ощущаю, что рядом с губами появляется нечто, излучающее тепло. Открываю рот. Кусочек жареной рыбы, щедро обсыпанный изысканным пеперончини. Обычный вкус рыбы вдруг распускается в миллионе послевкусий и тает на языке. Кладу в рот маленький кусочек хлеба: ожидаемый вкус перерастает в нечто большее и значимое, на грани нереального. Горечь и сладость смешиваются, на грани предфизической боли, а кабачок добавляет многогранности в этот вкус.
Это обычные продукты, приготовленные без особенных изысков, но – им, Андреем. И рядом – он. И глаза закрыты. Даже кусочек риса, попав в рот, заполняет мозг блаженством. Кажется, что если жевать эти микродозы пищи подольше, то можно легко насытиться одним переживанием вкуса.
Мне удаётся наслаждаться этим потому, что в самом начале отношений, как бы они там ни назывались, я сказала и себе, и ему: «И это тоже закончится. Аминь». Вот так, только смирившись с концом, можно наслаждаться моментом; только накануне казни познаёшь всю красоту и многогранность последнего дня жизни и идёшь на эшафот, блаженно улыбаясь солнцу, наслаждаясь его простому тёплому присутствию.
…Он берёт мою пустую тарелку и безоговорочно уносит мыться. Это удивительно, но он любит мыть посуду, – только динозавры на такое способны…
Андрей…
Длиннее ожидания, чем у двери с надписью «Реанимация» – нет на свете. Особенно, если уже побывала на пятом этаже и на третьем, куда его должны были перевести сегодня в 12.00. А уже 14.00. И медсестра, узнавшая, к кому я, вдруг исчезает за дверью «Посторонним вход строго воспрещён!» и не появляется целую вечность.
Накануне в стационаре нашей клиники умерла кошка с тромбоэмболией – у неё не было шансов. Вечером её пришёл навестить хозяин, думая, что она живая: он стоял в холле, а мы не могли решить кому пойти и сказать ему, что кошки больше нет. Минут пятнадцать никто не мог выйти и сообщить об этом.
Поэтому, когда спустя вечность опять появляется медсестра и пытается выяснить кто я ему – первое, что я спрашиваю, это: «Он жив?». Она смеётся и говорит: «Жив, жив!» и это самый прекрасный смех на свете.
Спасибо, что он живой. Он нужен здесь, очень нужен.
Дозваниваюсь до Веры – это женщина, у которой Андрей снимает комнату. Говорю, что, возможно, мне понадобятся какие-то его вещи. Вера беспокойно спрашивает: «Что с ним?», приходится рассказывать. Не знаю, должна ли я рассказать об этом кому-то ещё?
Хорошо, что это не случилось где-нибудь вдалеке от мира.
Заведующая реанимации говорит, что нужен паспорт и полис, иначе они не смогут перевезти Андрея в клинику МЧС. При больнице находится камера хранения, и там я нахожу его рюкзак, потом в приёмном покое из сейфа мне отдают его паспорт, из которого прямо на колени вываливается листок полиса.
…Сижу внутри отделения реанимации, откуда в первый день меня с треском выперли. Тогда я пробралась втихаря, проигнорировав табличку «вход воспрещён» и на цыпочках шаталась по коридору, не зная, как определить, в какой палате он лежит. А сейчас – сижу внутри, обняв его рюкзак: пустили, но только в коридор. Рядом стоит стол с двумя фикусами, и в одном горшке, прямо в землю натыканы маленькие пластмассовые фигурки. Земля сухая, а рядом стоит вода, в закрытой бутылке. Хочу полить фикус, но думаю, что нельзя ничего трогать в чужом месте.
