Я представляла её мудрой женщиной, которая отпустила его и давно уже не любит. Но, сидя в метре и видя только её ноги – скрещенные, как и руки – я ощущаю бурю эмоций: фактически, я едва ли не читаю её мысли. Про то, что это я довела его до инфаркта. Про то, что я – «какая-то девка», у которой нет на него прав. Самозванка. Возможно, она думает, что я появилась у него задолго до развода. Что я непорядочная. Или же сравнивает с собой – как же без этого? Отчётливая горькая мысль про секс, – горькая настолько, что мне становится искренне жаль её. Я не сопротивляюсь этим мыслям, просто повторяю про себя стандартную фразу, поглощающую негатив: «Я люблю тебя», и это очень нелегко, потому что шквал мыслей слишком сильный.
Лена, кажется, смотрит на меня всё это время, не отрываясь: возможно, она пытается понять, чем вызвано моё беспокойство – темпераментом или же у Андрея действительно всё плохо.
Поворачиваю голову и констатирую:
– Вы ведь – Лена, его бывшая жена? – слово «бывшая» вываливается изо рта, как камень. – Его обещали привезти обратно, – добавляю ещё. Наконец, встаю, беру свою сумку и говорю: – Я сейчас вернусь.
Лена кивает головой. Его рюкзак я оставляю рядом с ней в знак доверия и иду за новой порцией капель. Подхожу к стойке, кладу на неё голову, глядя грустными глазами и ставлю сверху стойки свой пустой помятый стаканчик.
– А можно мне ещё капель? – спрашиваю у Марины.
Медсестричка хохочет, говорит что-то о том, что у неё появились «каплезависимые» и о том, что капли довольно эффективны: мол, в прошлый раз я «пришла вообще вся расстроенная». И она наливает мне новую порцию. Я пытаюсь смеяться, подтверждаю, что да, они реально помогают.
Рядом моет полы женщина-казашка, и они обе начинают меня уговаривать, что всё будет хорошо, и незачем волноваться. Сильная поддержка. Отпиваю половину, иду со стаканчиком обратно. По пути нахожу чистые бахилы, беру для себя, и после некоторого замешательства – для Лены тоже.
Возвращаюсь, протягиваю ей бахилы. Берёт. Оказывается, я взяла пять штук, и Лене достаётся три: она смеётся, но отрывисто и недолго. Надеваем бахилы: они жутко шуршат, потому что жёсткие. Но в них моим голым ногам в босоножках теплее. Хоть так согреться…
Вдруг слышу какое-то движение по коридору – это везут Андрея, и везут быстро. Он лежит с закрытыми глазами. Двери реанимации распахиваются и поглощают его, и какой-то совершенно другой врач подходит к нам. Он спрашивает:
– Кто жена?
Я говорю, показывая на Лену:
– Вот Лена. И я.
Дурацкая фраза, но он начинает говорить с ней, объясняя, что в сердце сосуды нормальные, никаких сужений.
Лена спрашивает с напором:
– Так что же это тогда было?
Врач говорит, что надо выяснять дальше, но, скорее всего, не инфаркт. Может, кратковременный спазм или что-то ещё. Меня больше волнует другое – почему Андрей с закрытыми глазами, и я ловлю врача уже в дверях:
– А дальше что?
Он говорит, что сейчас час-полтора за ним будут наблюдать, а потом переведут в палату. И исчезает. Я начинаю нервничать: хожу по холлу, жутко шурша бахилами. Останавливаюсь напротив больших картин, развешанных по стенам, на которых крупным планом изображены цветы, макросъёмка. Разглядываю так тщательно, словно в них спрятан ответ и заключительный диагноз.
Наконец, встаю к окну, навалившись на высокий подоконник: сбоку от меня оказывается Джая, который сидит, тихонько качая ногами.
– Джаечка… – шёпотом говорю я, – пожалуйста… попроси Там, чтобы Они оставили мне Андрея… Не отбирайте у меня хотя бы это… Ну, пожалуйста… – и я начинаю беззвучно плакать.
– Всё ещё впереди, – отвечает Он расплывчато: – Держись.
– У него ведь тоже есть Ангел, да, Джая? – я почти умоляю дать мне положительный ответ.
– Разумеется, – утешает меня Джая. – Ангел есть у каждого, и часто даже несколько.
Лена неотрывно смотрит на меня, что раздражает; но это сейчас неважно.
Тут появляется врач Сергеевич – он направляется прямо ко мне и говорит:
– Ну всё, волноваться незачем.
Спрашиваю его:
– Он в сознании?
Сергеевич, смеясь, успокоительно говорит:
– Конечно, в сознании. Ждать нет смысла, его просто переведут в палату и всё.
– А как же я узнаю: в какую? – не отстаю я, будучи всё ещё встревожена.
– Да Господи! – восклицает он, всплеснув руками, и ведёт меня к стойке. Лена следует за нами – я слышу это по шуршанию бахил. Думаю, они затем и придуманы, чтобы по звуку определять, не идёт ли кто-нибудь по коридору.
Рюкзак Андрея, открыть который при Лене я не посмела, тянет правое плечо. Мы подходим к стойке. Сергеевич спрашивает, какая из палат свободна, и медсестра отвечает:
– Двадцать четвёртая.
Это первая же от стойки дверь.
– А рюкзак? – спрашиваю я.
Сергеевич отвечает:
– Да оставьте его в палате.
Лена слабо подаёт голос:
– Я… могу передать.
Оглядываюсь на неё, развернувшись всем корпусом, потом молча иду в палату, с рюкзаком. Женщина-казашка приветливо говорит:
– Две койки свободны: у окна и посередине. Какую выбираете?
Опять, блин, выбор! Здороваюсь с мужчиной, одиноко лежащим в палате – он приветливо кивает. Не могу выбрать. Казашка говорит жизнерадостно:
