– Ща, – решаю я и одним движением роняю всю мокрую кучу одежды прямо на пол, тут же перешагивая через неё. Девушка ахает, решив, что я уронила её случайно, – ничего подобного. Просто иду за верёвкой, ведь у меня же всё с собой, даже прищепки! Так что вешаю своё бельё на балконе.
…Матрас на кровати воссоединяется с орущей спиной, и слабенький внутренний голос, вещающий о желании пойти и посмотреть на славный город Барнаул, мгновенно замолкает. Никуда не пойду сегодня, хоть убейте меня.
Проваливаюсь в сон, заведя будильник на пять часов утра. Непревзойдённая рань для меня, но правила группы – одни для всех. Ко мне приходит продолжение старого кошмарного сна: я – в дурке.
Сижу на койке, поджав под себя ноги. Какие здесь могут быть развлечения? Пускание слюней? Грызение ногтей? Надо выбираться отсюда. Вот только как? Как?
Приходит женщина-врач и ведёт меня в кабинет: у неё исключительно белый халат с двойным воротничком, голубым и белым. Изучаю его.
– Послушайте… это было просто отравление, – пытаюсь убедить её в своей вменяемости. – Алкогольное отравление…
И хочется добавить по-детски: «Честно-честно!», плаксивым голосом.
– Давно пьёшь одна? – обращается она ко мне, как к алкоголичке.
– Да я не собиралась одна. Так получилось, – оправдываюсь я, отпихиваясь от очередного ярлыка.
– Много выпила? – спрашивает, поглядывая на меня изучающе – в её руке покачивается шариковая ручка, зависшая над листком бумаги.
– Всю бутылку, – опускаю глаза. – Я хотела забыть…
Она вздыхает, обращаясь ко мне на «ты»:
– Рассказывай.
Говорю про свою болезненную привязанность к мужчине и его словах «уходи из моей жизни», чужим, глухим и хриплым голосом. Она понимающе вздыхает и говорит, что прямо сейчас можно собрать консилиум, чтобы решить вопрос о выписке, и наблюдает за моей реакцией.
Её слова похожи на глоток свежего воздуха, потому что я не могу оставаться здесь, рядом с этими унитазами. Даже сумасшедшим здесь небезопасно! Да, и я не хочу здесь быть, даже если действительно сумасшедшая. Я готова даже на обман, лишь бы выйти отсюда.
Она слушает меня, и это уже хорошо: говорю спокойно и обстоятельно. Как женщина, врач понимает, что болезнь, которую ошибочно называют словом «любовь», приводит к ней пациентов довольно часто. Спокойно она произносит:
– Не пей больше.
– Не буду, – виновато опускаю голову, словно перед доброй учительницей.
Приходит врач-мужчина, начинает тщательно изучать папку с надписью «Дело»: там написано что-то такое, от чего он хмурится и молчит. Потом появляется ещё одна женщина, тоже читает эти бумаги. Вероятно, это и есть консилиум.
В итоге меня просят выйти из кабинета. Повинуюсь.
Говорю сиделке, что меня сегодня, наверное, выпишут, но в ответ она искренне хохочет и говорит, что это абсолютно невозможно. Я поясняю, что так сказала врач, но мой статус не позволяет поверить в это: тоже уже не знаю, кому верить, потому что сиделка смеётся слишком искренне. Может, врач просто хотела увидеть мою реакцию?
Вспоминаются все эти анекдоты про сумасшедших, которых выпускают домой только после правильного прохождения тестов. Захожу в туалет, мрачно смотрю на унитазы, в ответ они угнетающе смотрят на меня, и это – монстры, готовые сожрать. Может, на весу?… Ох, нет… Потерплю ещё немного… Надо было утром сходить, пока все спали. Во сколько же у них утро-то начинается? В пять?
Медсестра приводит меня в столовую на обед и исчезает. По алюминиевой тарелке тонким слоем размазана перловка и лежит кусок варёной рыбы – холодная худосочная серая тушка.
Надо валить отсюда. Любым способом, как угодно: прогрызть стену, просочиться сквозь кирпичи, стать невидимой и улетучиться через открытую форточку, – иными словами исчезнуть.
– Приятного аппетита, – жизнерадостно выдаёт Джая: Он сидит напротив, облокотившись на стол.
– Да пошёл Ты! – в сердцах восклицаю я, кидая тарелку в Его сторону: – Ешь эту гадость сам! А я хочу… мандарины! Ясно? Какого … (
– Иммунитет тебе, стойкий, к жизни. Будешь потом почётным донором, – невозмутим и спокоен. И это бесит!
– Иди ты на … (
– Будешь орать – никогда отсюда не выйдешь, – медленно произносит Он, не поменявшись в лице и изменившимся голосом серьёзно добавляет, растягивая каждое слово: – А про мат ты знаешь.
Знаю, знаю: что Ангел отворачивается на три дня, бла-бла-бла… Зло плюхаюсь обратно на стул.
– Я. Хочу. Мандарины! – произношу отчётливо, в упор глядя на Него.
– Аккуратнее с желаниями, – отвечает Он, тоже не моргая и так же глядя на меня немигающим взглядом, в котором бегают озорные искорки.
Повариха испуганно смотрит в нашу сторону: Джая она не видит и не слышит. Вероятно, решает – бежать за врачом или нет. Строю в её сторону уродливую кривую улыбку, но мой улыбатор, кажется, безнадёжно сломан. Да пошло оно всё! На … (
