Кажется, она принимает меня за девицу, торгующую своим телом. Н-да. Видон у меня совсем не женственный – мешковатые штаны, треккинги… но это её не смущает. Она вглядывается мне в лицо и начинает рассказывать, как её дочка утопилась в реке.
– Влюбилась она сильно. Я ей говорю: брось ты его. Нет же! ЛЮБОВЬ у них, понимаешь ли! Какая ещё любовь-то, а? – она смотрит на меня с подозрением: вдруг я тоже верю в любовь? Вдруг я такая же чокнутая? Я смотрю на неё в ожидании продолжения. – Ну и забеременела! – она хлопает меня ладонью по плечу, и я вздрагиваю.
Платок на её голове сползает, она снова водружает его на голову и горячится:
– Я ей говорю: куда тебе ребёнка-то? Куда ребёнка-то, а? – и опять смотрит на меня, ожидая поддакивания. Я слушаю, сохраняя нейтралитет. – Какая ещё любовь? Ну и отправила её!
Понимаю, что речь идёт об аборте, и мне горько это слышать. Помню, на сессии холотропного дыхания я испытала ощущение, которое происходит во Вселенной во время подобного убийства: словно бы нота, похожая на гудение тибетской чаши, звучит, не переставая, с особой, я бы даже сказала Вселенской грустью. Между тем, выдавив себе в рот очередную порцию паштета, пахнущего чесноком в периметре трёх километров, женщина продолжает:
– Ну и утопилась она потом! В речке так и нашли! – и горько озвучивает предполагаемую причину этого: – Любовь…
Я в потрясении. Что тут скажешь?
– А волосы у неё были длинные, вот такие, – и женщина показывает рукой до какой длины были волосы у её дочери, – …густые… Она в воде лежит, а волосы вокруг неё…
Вспоминается Офелия из «Гамлета». Женщина выдавливает остатки паштета, жамкает ртом, жуёт его и выдаёт:
– А сынок у меня повесился.
Ещё не легче!
– Задолжал. Говорила ему: «Не лезь ты в этот бизнес!», так нет! – она опять поправляет платок – этот жест происходит у неё с ритмическим постоянством, даже когда платок на месте. – Полез! И вот! Вот!
В подробности она не вдаётся, вместо этого смотрит на меня в упор и произносит:
– Иди-ка ты домой! Не сиди здесь, ясно?
Киваю головой. Ясно. Собираюсь уходить. Она останавливает меня:
– Сейчас подъедет машина, за мной. И тебя прихватят, подожди. Вместе поедем.
О, чёрт. Прелестно! Сон в руку… Не хочется завершить своё путешествие в психушке. Как можно вежливее отказываюсь, надеваю рюкзак и иду в сторону моста, оставляя её на остановке. Запах чесночного паштета ещё какое-то время преследует меня…
На выезде из города вижу прекрасную широкую обочину, ставлю рюкзак на бордюрчик рядом и начинаю ловить машину. Через какое-то время замечаю мужчину невысокого роста, одетого в красную спортивную шапочку, резиновые сапоги и потрёпанную, полинявшую, но чистую одежду: куртку и трикотажные брюки. Он перебегает дорогу на мою стороону и какое-то время стоит неподалёку. Довольно колоритный человек, сразу видно – не обычный.
Мой рюкзак бесконечное количество раз падает, ставлю его с весёлыми присказками. «И, да, я разговариваю со своим рюкзаком, доктор…».
Через несколько минут мужчина подходит ко мне и спрашивает, что, собственно я делаю. Отвечаю, что ловлю машину, потому что еду… как бы это… туда – в ту сторону, короче.
– Мне нужно в Усть-Сему, – отвечает он.
Скривив лицо в умной гримасе, листаю карту… Усть-Сема… Это дальше Горно-Алтайска, рядом с рекой Катунью.
– Давайте ловить машину вместе! – говорю то, что, по всей вероятности, хотел предложить и он. Думает, наверное, что я это делать умею… Тоже хочу так думать.
У него довольно озадаченный вид, видимо, едет по делам. Не то, что я.
Зовут мужчину Володя. Мы начинаем ловить машину, и тут же останавливается легковушка, водитель которой работает охранником в исправительном заведении: неулыбчивый, крепкого телосложения, невозмутимый мужчина.
– Зачем Вы здесь? – спрашивает меня, севшую вперёд.
У него вид безэмоционального терминатора – спокойного и уверенного в себе. Он смотрит на дорогу даже когда я разговариваю, развернувшись к нему в полуоборот, и иногда только чуть-чуть косит глазом в мою сторону, не поворачивая головы: полная осознанность за рулём.
– Я на алтайцев хочу посмотреть. На горы, – говорю то, что первое приходит на ум. Не могу сформулировать словами ни свою цель, ни алтайский магнетизм.
– Горы, – повторяет он. – Что на них смотреть-то? Горы и горы… – совершенно нейтральным голосом.
Горы. Это же красиво. Это… глобально.
– Если говорить про людей, – продолжает он, – то сам Чуйский тракт относительно безопасен. А вот вправо или влево лучше не углубляться: чревато. В республику Тыву лучше не соваться вообще.
– Мне говорили про пьяных алтайцев. Что может быть страшнее? – спрашиваю его.
– Тывинцы, – с серьёзным, не знающим улыбки лицом, говорит он. – Они ходят с оружием даже по улицам и дерутся по любому поводу.
Слушая это, всё больше грустнею – зверства меня отнюдь не впечатляют.
