Сбежав с лестницы, я увидела ужасную картину: всё лицо его как разорвано, кровоточащие раны на лбу, на носу, под носом, на верхней губе и на внутренней стороне нижней губы с вырванными сосудами (пардон!).
Я начала кричать, звать на помощь (на каком языке?). Наша соседка, которая ещё не уехала на спектакль, увидев происходящее, схватила нас в свою машину и повезла в госпиталь. Там ему зашили все раны, сделали укол против столбняка, намазали красным йодом и наложили повязку на всё лицо.
Бедненький, он был страшно напуган. А я? Он принялся меня успокаивать: «Не волнуйся, мне уже не больно!» Лапушок…
Милая дама просидела с нами в госпитале весь вечер, не пошла на «Лоэнгрина», отдав кому-то билет, привезла нас домой и радовалась, что всё обошлось.
Поздно вечером Додик (как он потом рассказывал), подъезжая к Анифу после спектакля, очень разволновался, предчувствуя, что с Сашей что-то случилось. Быстро взбежал по лестнице, вошёл в комнату и увидел его, лежащего с перевязанным лицом и просачивающимся через марлю красным, как кровь йодом. Додик не может видеть крови и чуть не грохнулся в обморок.
Но Саша быстро оправился, швы сняли, и он стал прежним, весёлым, милым, играющим с другими детьми. Но шрамы на его лице остались на всю жизнь…
Дни в Анифе шли своим чередом: утром все уезжали на репетицию, вечером на спектакль. Иногда были и свободные дни, и в один из них г-н Юкер пригласил нас на ужин. Говорил по-русски, угощал, кокетничал, очаровывал. Он уже стал менеджером Додика, а это-то в «компании» Ростроповича и Караяна!
И вдруг обращается ко мне: «Приходите завтра утром на репетицию. Караян, правда, не любит, когда в зале сидят, но я договорюсь».
Я всё время оставалась дома, не отпуская Сашу, а он меня, ни на шаг, и страшно обрадовалась поездке в Зальцбург. Договорились с хозяйкой отеля, оставив на неё Сашу, и поехали на репетицию (Четвертая Шумана).
…Репетиция уже началась, Додик в оркестре, а я стою под дверью, слушаю эту красоту, никто не выходит и не провожает меня в зал. А Юкер? Его тоже нигде нет.
Наконец, не дожидаясь, осмеливаюсь приоткрыть дверь и тихо войти в зал. Сажусь на кресло в одном из последних рядов и, зачарованная происходящим, успокаиваюсь, уверенная, что всё в порядке. Но не тут-то было: вдруг входит Юкер в сопровождении двух «мощных» молодых людей, они подходят ко мне, берут под руки и выводят из зала! Сажают на скамейку и ретируются. Сижу, жду, что будет. Вроде бы пригласили!?
А Додик, сидя в оркестре, увидев, что меня «выносят», чуть не умер от негодования и недоумения. Он подождал конца репетиции, и тут произошло нечто: он пришёл в бюро к Юкеру, попросил объяснения, тот отвечает: «Вы что себе позволяете? Врываться в зал во время репетиции? Это вы там у себя делайте, что хотите!» Додик отвечает: «Как я понимаю, между нами и речи быть не может о продолжении какого-либо контакта!», и вышел.
К вечеру звонит Ростропович и ругает: «Это ты так начинаешь свою карьеру на Западе? С ссоры с агентом?» Трудно описать нашу горечь – ну и начало!
А несколько месяцев спустя звонит Ростропович и говорит: «Ста’ик, ты правильно поступил, оставив Юкера. Он подлец и я тоже ушёл от него».
А ещё через некоторое время стало известно, что Караян Юкера прогнал и тот, не выдержав, умер. Мы были потрясены, узнав об этом…
По приезде из Зальцбурга в Берлин мытарства по устройству жизни продолжались. С лёгкой руки Караяна и Ростроповича появился новый агент (с которым мы вместе проработали в течение 22 лет), но концерты ещё не появлялись.
Вдруг звонит Ростропович и приглашает Додика на два дебюта: в Лондон и Вашингтон – выступить под его управлением. В Лондон он летит один, а в Вашингтон – все вместе. И так как до концерта оставалось ещё несколько дней, мы остановились в Нью-Йорке у тёти и дяди Додика.
Жили они в Бронксе, и помню, всё меня там отпугивало и уж совсем не соответствовало представлениям об Америке. Мы были «воспитаны» журналами с тем же названием, которые мама приносила с работы каждый месяц. В маленькой пыльной квартирке мы спали на полу. На улице публика подозрительная, и вообще район страшный и отвратительный. Неприятно было и то, что эти родственники не видели в нас достойных людей. Неопытных и неотёсанных, им хотелось научить нас жить на Западе, полюбить их привычки и привязанности, как например, посещать «McDonald’s» – самую главную и замечательную примечательность Америки. А однажды они взяли нас собой к детям, живущим в Нью-Джерси.