Как только мы подъехали к воротам, один из сыновей вместе с семьёй уезжал в гости. Другой же брат остался дома со своей женой. Приняли они нас холодно, не предложив ни попить, ни поесть. По их мнению мы приехали слишком поздно. Сашенька проголодался, а нам было неудобно попросить. Наконец, после нескольких часов неловкого молчания, хозяйка пригласила нас поужинать на чистейшем немецком языке!? Она знала, что мы живём в Германии и презирала нас за это. Она была убеждена, что её немецкий происходит от еврейского, а наш – от предательского… А то, что мы приехали в Америку по приглашению вашингтонского оркестра с Ростроповичем играть прекрасный концерт, жить в шикарной гостинице – являлось для них только лишним поводом нас ненавидеть. Ну, да Бог с ними.
Саше же пребывание там почему-то запало в память, и он позже писал в своих биографиях, что вырос в Бронксе(!?).
…Мы в Вашингтоне, в отеле «Watergate», наслаждаемся городом, бегаем по музеям, их там много. Послезавтра у Додика концерт.
Вдруг заходим как-то в фойе и видим приближающуюся к нам пару – это Алла (из израильского оркестра, мы с ней встречались в Риме) и Мирон – наши ближайшие друзья по консерватории. Они уже давно развелись и случайно встретились в Вашингтоне, оба пришли повидать нас. Мирон здесь живёт, а Алла приехала со своим оркестром на гастроли. Проболтали до глубокой ночи…
Концерт был посвящён 70-летию Дмитрия Шостаковича. Додик играл его Первый концерт с огромным успехом. После концерта – приём. Кого там только нет! Максим Шостакович, Эрнст Неизвестный (его скульптура в фойе зала – голова Шостаковича с кровавой полосой через всё лицо), Барышников, Евтушенко, Бродский и многие другие. (Много лет спустя, когда уже Бродского не стало, Додик вдруг «вышел» на него, скупив всё, что лежало в магазинах, влюбился до того, что ночами просыпался, чтобы почитать, заставил и меня полюбить его – носил при себе его фотографию, а когда уезжал на гастроли – писал мне SMS’ы в стихах, а я пыталась отвечать тем же.)
Уезжая из Америки, увозили впечатления и воспоминания, трудно описуемые…
Вскоре, по приезде в Берлин, Додик получает приглашение из Гамбурга – сыграть на прослушивании на место первого соло-виолончелиста в оркестре Северной Германии (NDR). Нам показалось это предложение быстрым и неожиданным, но желание самостоятельно встать на ноги заставило Додика согласиться.
На прослушивании нужно было сыграть обязательные произведения: концерт Гайдна, Дворжака и «Дон Кихота» Рихарда Штрауса. Помню, сразу же после всесоюзного конкурса Ростропович задал Додику «Дон Кихота», которого он должен был принести на урок через два дня. В это время приезжала группа французского телевидения снимать фильм о Ростроповиче – его «Дон Кихота» с оркестром. Режиссура была такова: Ростропович занимается в классе с Додиком, сам за роялем – показывает, играя за оркестр, раскрывает поэтичность произведения, а Додик начинает играть и в процессе раздвигается занавес, и Ростропович, уже с оркестром, продолжает…
Оркестр в Гамбурге единогласно проголосовал за него и вот мы опять в пути, переезжаем в Гамбург, где проведём следующие 25 лет.
Первые месяцы живём в пансионе, недалеко от места новой работы Додика. Но долго оставаться там невозможно – с занятиями плохо, да и дорого. Опять поиски квартиры. Через два месяца нам повезло: нашли! Среди десяти интересующихся семей предпочли нас. Хозяин уже жил в доме и искал жильцов, которые бы «вытерпели» его с его «музыкой». Он был глух на одно ухо, и садясь за рояль – прекрасный «Стейнвей» – нажимал одновременно на «газ» и «сцепление» и на бешеной скорости «въезжал» то в Шуберта, то в Бетховена. Снять квартиру профессиональному музыканту нелегко и поэтому мы терпели его, а он нас. Со временем мы подружились и Саша играл вместе с их пятью детьми.
Квартира находилась на первом (по-русски, на втором) этаже старого дома (1928 года постройки), состояла из четырёх просторных комнат с потолками в четыре метра высоты. На огромный балкон-террасу выходили из музыкальной комнаты, где вскоре появился новенький рояль «Ямаха», прямо с фабрики, которая находится в Гамбурге (так же, как и фабрика «Стейнвей»).
Саше, конечно, досталась самая большая комната, которую мы тут же обставили, а также накупили массу игрушек и превратили её (комнату) в склад – дверь нельзя было ни открыть, ни закрыть. А виновата в этом я: я пообещала себе в начале эмиграции, что если нам повезёт, Саша будет иметь ВСЁ! Наивные и неопытные, мы так его баловали, пока не пришлось задуматься, как и чем спасти его и себя от этой напасти.
Немножко об его избалованности.
Саше исполняется девять лет, и как всегда он вручает нам список желаемых подарков. Чего там только нет! По-моему только «Мерседеса» (мы бы и этому не удивились). Он уже был так избалован, что «крутил» нами, как мог. Тон его был неподобающий, а требования неосуществимые.