– Ты не права, тетушка, – перебила ее княгиня. – Любое письмо, от кого бы оно ни было, обязано попасть в руки того, чье имя на нем значится. Никто чужой не смеет его задерживать и уж тем более открывать, за это полагается строгое наказание.
– Вот и хорошо, милостивая пани, вот и славно, но мы все-таки доверимся лучше доброму знакомому. Да и не напишешь всего на таком маленьком бумажном клочке, человеку же важно знать еще то-то и то-то, а спросить не у кого; но вот если объявится торговец или богомолец какой, то он все подробно расскажет и слово в слово весточку передаст. Конечно, я бы больше о семье знала, если бы время было поспокойнее, а так – мало кто тогда из наших краев приходил.
Уже вечерело, когда я добралась с детишками до своей деревни; было лето, и я знала, что в это время мои всегда ужинают. Я пробралась задами, через сады, чтобы не наткнуться ни на кого из односельчан. Из нашего двора выскочили собаки и залаяли на меня. Я их окликнула, но они разгавкались пуще прежнего. Я залилась слезами, так это меня огорчило. Совсем позабыла я, глупенькая, что покинула дом пятнадцать лет назад и что лают на меня совсем не те собаки, которых я когда-то кормила. В саду было много молоденьких деревьев, забор стоял целый, сарай был заново перекрыт, а вот в грушу, под которой мы с Иржи сиживали, попала молния и спалила ее верхушку. Но домик по соседству выглядел так же, как раньше; он достался батюшке от Новотной – той самой, что ткала одеяла; бедный мой покойный Иржи приходился ей сыном. Возле домика был маленький огородик, Новотная всегда высаживала там петрушку, лук, немножко кудрявого бальзамина, шалфей и еще всякое-разное, что могло сгодиться в хозяйстве: она, как и я, любила травы и коренья. Иржи сам плетень вокруг этого огородика смастерил. Плетень был тот же, а вот огородик весь зарос, и увидела я там только лук. Из будки выбрался старый полуслепой пес.
– Кудряш, ты меня помнишь? – спросила я, и он принялся тереться о мои ноги.
Я думала, у меня сердце из груди от жалости выпрыгнет, так растрогалась я оттого, что эта бессловесная тварь признала меня и решила приласкаться. Удивленные детишки никак не могли взять в толк, почему я плачу, я ведь им не сказала, что мы идем к их бабушке, – подумала, вдруг домашние на меня рассердятся, так лучше детям не знать, кто это на них кричит. Кашпар, мой старшенький, сказал:
– Мама, почему ты плачешь? Думаешь, нас переночевать не пустят? Сядь, отдохни, а я пока подержу твой узелок. И есть нам совсем не хочется.
Иоганка и Терезка кивнули, что, мол, и впрямь не проголодались, а ведь это наверняка было не так, потому что мы долго брели через лес и ни разу ни в один дом не заходили.
– Нет, ребятки, – сказала я, – в этом домике родился ваш отец, а вот в этом – ваша мать, и здесь остались жить ваши дедушка и бабушка. Помолимся же Господу и поблагодарим Его за то, что привел нас сюда. А еще – попросим, чтобы ожидал нас тут ласковый прием!
Мы прочитали молитву, и я подошла к маленькому домику. Я знала, что тут жили батюшка и матушка, а наш родной дом принадлежал теперь моему брату. На двери все еще оставалась картинка, которую Иржи принес своей маме в подарок из Вамбержице[37], – Дева Мария и четырнадцать святых помощников. Мне сразу полегчало, как только я ее увидела. «Вы меня провожали, вы меня и встречаете», – подумала я и вошла в комнату. Батюшка, матушка и старая Бетка сидели у стола и хлебали из одной миски суп – как сейчас помню, это была анчка[38].
– Слава Иисусу Христу! – говорю.
– Во веки веков! – отвечают они хором.
– Добрые люди, не позволите ли мне и троим вот этим ребятишкам у вас переночевать? Мы идем издалека, очень устали и проголодались… – продолжаю я, а голос у меня дрожит.
Они меня не признали, тем более в комнате было сумрачно. Отец отложил ложку и предложил мне сесть к столу.
– Бетка, – велела мама, – пойди свари еще супу. А вы, тетушка, садитесь да отрежьте хлеба себе и детям. Потом мы уложим вас наверху. Откуда путь держите?
– Из Силезии, из Нисы, – отвечаю.
– Ох, да там же наша Мадленка живет! – воскликнул батюшка.
– А вы ничего про нее не слышали? – спрашивает матушка и подходит поближе. – Мадлена Новотная, она замужем за солдатом. Это наша дочка, и мы уже два года ничего о ней не знаем. А сны мне снятся какие-то дурные; однажды приснилось, будто у меня выпал зуб, и так больно стало… Я все время о них думаю – и о Мадленке, и об ее ребятишках; уж не приключилось ли чего с Иржиком, там же вечно какие-то баталии идут; один Бог ведает, чего людям не сидится спокойно…
Я заплакала, а дети, когда услышали, что говорит моя матушка, потянули меня за юбку и спросили:
– Мама, это наши бабушка и дедушка?
Как только они это сказали, матушка тут же меня признала и кинулась мне на шею, а батюшка обнял детей, и мы все наперебой заговорили. Бетка побежала звать моих брата с сестрой и другую родню, и скоро в доме собралась чуть не вся деревня. Все радовались моему появлению, словно я была каждому родной сестрой.
