– До чего же тут хорошо, куда лучше, чем наверху. Сад – наша горница, звезды – наши свечи, а зеленая трава – наша перина, – приговаривала нараспев Кристла, кутаясь в юбку и ложась под дерево.
– Здесь и поспим, подруга, – подхватила Анча, ложась подле Кристинки. – Но ты только послушай, как храпит старуха Фоускова. Словно камни катает.
– Да уж, рядом с ней, пожалуй, и не заснешь. А как ты думаешь, подруженька, придут они завтра?
– Еще бы не пришли, – уверенно ответила Анча. – Томеш примчится быстрее ветра, а Мила ни за что от него не отстанет, он же влюблен в тебя.
– Да кто его знает, мы пока об этом не говорили.
– К чему слова, когда и так все ясно? Не припомню, чтобы Томеш говорил, что любит меня, а он очень любит, и у нас скоро свадьба.
– А когда вы женитесь?
– Отец хочет передать нам все хозяйство и уйти жить в другой дом; вот достроит его – и сыграем свадьбу. Думаю, как раз на Катеринин день[49]. Хорошо бы и вам с Милой тогда же пожениться.
– Не говори гоп, Анча, до этого еще далеко.
– Сегодня далеко, завтра близко. Родители Якуба будут рады, что он в вашу семью войдет, а твой батюшка получит хорошего сына; никто бы лучше для вашего большого хозяйства не сгодился, да и тебе никого другого не надо. По правде говоря, Мила – первый парень во всей деревне, недаром старостова Люцина слезы по нему льет.
– Ну вот, еще один камень на нашем пути, – вздохнула Кристла.
– Ох, подруженька, это очень большой камень. Или, думаешь, Люцина тебе не опасна? Она и так бы в девках не засиделась, а ведь отец ей в приданое еще и мешок гульденов дает.
– Тем хуже…
– Но ты особо-то не тужи, староста – это все-таки не Господь всемогущий, а Люцина со всеми ее деньгами тебе и в подметки не годится. Глаза-то у Якуба есть…
– А вдруг все откроется и его не примут на работу в замок? Ему же тогда придется в солдаты идти…
– Не думай о таких вещах. Если управляющий на него осердится, найдем, как его умаслить, поняла?
– Что ж, это делу бы помогло, но, думаю, ничего у нас не выйдет. Правда, в ночь на Иоанна Крестителя мне снилось, будто Мила пришел ко мне, а это значит, что мы все-таки будем вместе, но ведь сон есть сон. Вот и бабушка говорит, что снам верить нельзя, что это суеверие, а вовсе не весть от Бога о том, что с нами станется.
– Ну, бабушка не Евангелие, не нужно верить всему, что она скажет.
– А я ей верю. Она советы от чистого сердца дает, и любой знает, что женщины лучше ее не найти. Всегда святую правду говорит.
– Да я и не спорю. И все же готова поклясться, что, когда ей было столько же, сколько нам, она и думала так же, как мы сейчас. Старики все одинаковы. Моя матушка вечно причитает, что теперешняя молодежь только о развлечениях и помышляет, в голове у нас, мол, сплошь танцы да песни, а разума и на грош нет. Вот в ее годы все было по-другому! Но я-то отлично знаю, что и моя прабабка в юности была ничуть не лучше нас. Поверь, когда состаримся, мы заведем ту же шарманку, что и нынешние старики. Ну а теперь давай спать, и да хранит нас Матерь Божья!
И Анча завернулась в свою юбку и сразу уснула.
На чердаке ночевало еще несколько женщин, и одна из них никак не могла успокоить плакавшего младенца.
– А что, тетушка, он у вас каждую ночь вот так? – спросила вторая богомолка, проснувшись.
– Да уж вторая неделя пошла, как уснуть не может. Я, наслушавшись разных советов, и маковый отвар ему давала, и богородицыну травку[50], но все без толку. Кузнечиха говорит, у него какая-то сыпь на кишках. Вот я и решила поручить его Божьей Матери: либо выздоровеет, либо Господь его приберет.
– Положите его завтра под струи источника, пускай вода трижды его омоет, это исцелило мою дочку, – сказала ей женщина, повернулась на другой бок и заснула.
Утром, когда паломники, собравшись у церкви, подавали друг другу руки со словами «Простите меня!», потому что шли к исповеди, Анча и Кристла услышали позади себя знакомые голоса:
– И нас тоже простите…
– Вы и без покаяния прощены, – ответила Анча, протягивая руку Томешу. Кристла же, зардевшись, пожала руку Якубу Миле. Молодые люди присоединились к остальным богомольцам, возглавляемым Мартинецем, и тоже вошли в церковь.
После службы все направились в баню, чтобы помыться, причем старики и старухи непременно пускали себе там кровь – так уж повелось издавна. Затем богомольцы занялись покупкой всяких памятных вещиц. Пани мама набрала целую кучу божественных картинок, четок, статуэток и разных прочих подарков.
– У меня вон сколько работников, да еще и помольщики придут – и всех одарить надо! – объяснила она бабушке.
Старая Фоускова, стоявшая рядом с бабушкой, очень хотела купить четки из семян «поющего дерева»[51], но, услышав названную продавцом цену в двадцать серебряных крейцеров, грустно вернула четки на прилавок.
– Дорого?! А как же иначе? Ведь редкость-то какая! Сразу видно, что вам таких четок никогда в руках держать не доводилось. Нет денег – так купите себе пряничные!
– Ну, уважаемый, может, кому это и по карману, а у меня всего капиталу – полгульдена, да и то ассигнациями.
