Девушки повесили на кресты веночки, усыпали цветами поросшую мхом могилу и, помолившись, вернулись к паломникам. Вскоре вожак взял свой посох, юноша воздел крест, и путники с песней тронулись дальше. На перекрестке неподалеку от Жернова их уже поджидали домашние; заслышав пение и завидев развевавшуюся алую ленту, дети кинулись навстречу матерям, не в силах дожидаться подарков. Прежде чем процессия добралась до деревни, мальчишки уже дудели в полученные дудочки, свистели в свистульки и скакали на деревянных лошадках, а девочки любовались куклами, корзиночками и картинками и лакомились марципановыми сердечками. Помолившись в часовенке, паломники поблагодарили Мартинеца; юноша оставил там крест, повесил венок с лентой на алтарь – и все разошлись по домам.
Когда Кристла жала на прощание руку Анче, та глянула на серебряное колечко, блестевшее на пальце у подруги, и спросила с улыбкой:
– Это же вроде не то, что ты покупала?
Кристла чуть покраснела, но ответить не успела.
– Она отдала мне сердце, а я ей – руку! – прошептал Анче Мила.
– Удачный обмен, дай вам Бог счастья, – кивнула Анча.
У статуи под липами сидела на лавке в ожидании паломников вся семья Прошеков. Время от времени они поглядывали на жерновский холм. И вот, когда последние солнечные лучи залили золотом вершину холма и кроны могучих дубов и стройных тополей, среди зеленых зарослей забелели платки и замелькали соломенные шляпки.
– Идут, идут! – воскликнули дети, которые почти не сводили глаз с косогора. И все трое тотчас устремились к мостику через ручей. Пан Прошек и мельник, по обыкновению вертевший в пальцах любимую табакерку, двинулись следом, навстречу бабушке и пани маме. Дети обнимали и целовали бабушку и прыгали вокруг нее так, словно не видели ее по крайней мере год. Барунка немедленно похвасталась, что ноги у нее совсем не болели. Бабушка расспрашивала внуков, скучали ли они по ней, а мельничиха выясняла у мужа, случилось ли за время ее отлучки что-то интересное.
– Да вот плешивого тут побрили, было на что посмотреть, – серьезным тоном ответил пан отец.
– Ничего-то от вас не узнаешь, – рассмеялась пани мама и шлепнула мужа по руке.
– Когда вы дома, он вас донимает, а когда вас нет, ходит мрачный и места себе не находит, – сказала пани Прошекова.
– Так и есть, соседушка: мужья нас ценят, лишь когда мы с ними в разлуке.
Рассказам и разговорам не было конца. Не то чтобы это богомолье было в диковинку обитателям маленькой долины, ибо оно повторялось из года в год, но все-таки тем для бесед оно давало множество, и обсуждали его добрых две недели. Если же кто-то в округе намеревался посетить Вамбержице, то об этом говорили три месяца до и три месяца после. Ну а паломничество в Мариацелль[52] заслуживало самого долгого обсуждения – о нем толковали не меньше года.
XI
Княгиня уехала, а с ней и графиня Гортензия и пан Прошек; даже ласточки, щебетавшие под стрехой, улетели в теплые края. В Старой Белильне несколько дней царила тоска, как на пепелище. Мать плакала, и дети, видя ее слезы, тоже принимались хныкать.
– Не надо, Терезка, не плачь, – говорила бабушка. – Что толку грустить? Ты знала, что тебя ожидает, когда шла за него, так что терпи и жди. А вы, детки, молчите или лучше того – молитесь за своего батюшку. Даст ему Бог здоровья, и вернется он домой, как наступит весна.
– Когда ласточки прилетят, да? – спросила Аделка.
– Конечно! – ответила старушка, и девочка вытерла слезки.
Окрест Белильни тоже стало печально и тихо. Лес посветлел; когда Викторка спускалась с холма, ее можно было заметить уже издали. Косогор пожелтел, ветер и речные волны несли бог знает куда целые вороха сухих листьев, богатые дары сада заняли свое место в кладовой. Теперь в палисаднике цвели только астры, ноготки и бессмертники; на лугу за плотиной краснели осенники, называемые также безвременниками, а по ночам над пожухлой травой кружили светлячки.
